Замри, как колибри (сборник): читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Нет, это было бы великим событием для любой общины, многочисленной или малочисленной, удели она хотя бы пять минут в день серьезным размышлениям. Если результат сведется не более чем к осознанию такого чувства, как коллективизм, можно считать, что лед тронулся. Если мы и в самом деле до сих пор не признали тот факт, что состоим членами единого мира, или, на худой конец, одной нации, то тем более очевидно, что мы не причисляем себя даже к тем скромным сообществам, в которых состоим. Мы становимся все более и более разобщенными, обособленными и изолированными. Отдаем свои проблемы на откуп соответствующим правительственным организациям и, действуя подобным образом, освобождаем себя от ответственности, совести и инициативы. Мы не верим в силу личного примера, несмотря на то что поклоняемся великому образу Иисуса Христа. Мы прячемся от лица реальности, считаем, что она слишком уродлива. Хотя именно мы, мы и только мы создали этот отвратительный мир. И именно нам надлежит его изменить путем пересмотра своего внутреннего ви́дения.

Воистину прискорбно в la condition humaine[68] то, что девять десятых проблем, одолевающих нас, могли бы разрешиться за одну ночь. Они отнюдь не непреодолимы. Вся энергия, направляемая сейчас на никчемные, идиотические, унизительные и разрушительные цели, могла быть направлена на полезные и благородные устремления, стоит всего лишь изменить свою позицию или отношение. Лишь на долю очень немногих в любую эпоху истории человечества выпадает честь бороться с великими проблемами – проблемами, достойными человека. Всякий раз, когда мое воображение настраивается на эту волну, я думаю об английском прозаике Клоде Хотоне – единственном, насколько мне известно, писателе, кто уже в самом начале книги неизменно освобождает своего героя от обычных земных проблем, на преодоление которых тщетно тратят свою жизнь простые люди. Неудивительно, что его считают «метафизическим» романистом! И все же, лишь освобождая «героя» от обыденных ежедневных забот, может автор надеяться придать его образу уникальность и привлечь к нему внимание. Вооружите человека богоданными силами, поставьте его лицом к лицу с реальностью, и потом посмотрим, какую форму могут обрести и каким содержанием могут в действительности наполниться человеческие проблемы! Порой мне кажется, что истинными героями являются лишь праведники. Творят добро, борются за справедливость, помогают бедным, поддерживают слабых, наставляют на путь истинный и обучают молодежь – разве этого не достаточно, дабы напомнить нам о том, что мы недоразвиты, туго соображаем, живем неполной жизнью? Слепой ведет слепого, больной врачует больного, сильный помыкает слабым.

Цель жизни! Эх, разве это не что иное, как наслаждение жизнью? Как может кто-то начать наслаждаться жизнью, если он полумертв?

Разрешите мне процитировать параграф из малоизвестной книги Эрика Гуткинда:

«Благочестивое» отношение, аскетизм, духовность, искреннее раскаяние – именно они направляют Божью кару в сторону уютного семейного очага. Религия делает Бога бессильным и безопасным. Наше земное существование само по себе разворачивается перед глазами Того, Чей лик не дано видеть никому на земле. И этот неописуемый парадокс низводится до представлений, подходящих под наши ежедневные требования. Наше знаменитое неотвратимое тяготение к жизни на этом свете исподволь открывает нам сотню путей спасения. Но, обращая взгляд на себя, мы приняли духовность за реальность. Радость от предстоящей встречи с Богом меркнет перед ненавистной теологией. Религия нас обманывает. Она выманивает у нас это чудо из чудес, позволяющее, когда умирает последняя надежда на спасение, восстать и постичь абсолютную реальность, вечный смысл, когда, не уничтоженные, а закалившиеся в огне Божьей кары, мы можем объявить, что «все дороги на земле ведут в рай» и что жизнь на «том свете», сколь бы далекой и маловероятной она ни казалась, есть не что иное, как манифестация сотворенного мира. Под давлением религии жизнь никогда не была полноценной и спокойной. Как по-настоящему не были полноценны и спокойны ни мир, ни человек.

Это говорит духовное лицо.

Давайте на минуту воспарим в своем воображении. Предположим, что человеку наскучили его бесплодные изобретения – чудодейственные лекарства, процедуры лоботомии, атомные пугала, – и он вдруг берется развивать свои духовные способности. Предположим, целиком сконцентрировав свое внимание на совершенствовании этих способностей, ему удается в целом излечиться от болезни, воскресить мертвого к жизни и творить еще более потрясающие чудеса. Давайте пожалуем ему такую власть над природой и земными тварями, какая ему и не снилась. Что тогда? В качестве ответа я приведу одну историю, рассказанную своим слушателям Рамакришной:

Жил-был один сиддха, страшно гордившийся своими духовными возможностями. Он был праведником и жил отшельником. Однажды к нему явился Господь Бог в образе святого и говорит: «Уважаемый господин, я слышал, ты обладаешь удивительной силой». Праведник принял его сердечно и предложил присесть. В этот момент мимо проходил слон. Святой спросил: «Господин, мог бы ты при желании убить этого слона?» Сиддха ответил: «Да, могу». И, подняв с земли горсть пыли, прошептал над ней заклинание и бросил в слона. Слон тотчас заревел, упал в агонии на землю и умер. Увидев это, святой воскликнул: «Какой удивительной силой ты обладаешь! За минуту убил такое огромное животное!» И затем стал молить его: «Ты, наверное, также сумеешь вернуть его к жизни». Сиддха ответил: «Хорошо». Он снова поднял с земли горсть пыли, монотонным голосом повторил заклинание, бросил ее в слона и вдруг – слон воскрес из мертвых. Святой страшно изумился и вновь воскликнул: «Насколько, в самом деле, удивительны эти силы! Но позволь мне задать тебе один вопрос. Ты убил слона и воскресил его; чего ты добился? Претворил ли в жизнь Божий замысел?» И с этими словами святой исчез.

«Всегда по-новому говорить о Боге должно быть нашей главной задачей», – утверждает Эрик Гуткинд.

Позвольте мне процитировать его более полно, ибо в его словах содержится сконцентрированная суть и дан ответ на все вопросы, которых я коснулся на предыдущих страницах.

Бог, мир и человек. Что есть сейчас, что может быть в будущем, что следует ожидать. Бог – единая и единственная реальность. Мир – всецело относительное и иллюзорное место действия. Человек, к которому обращены слова Божьи и который Ему внимает, призванный стать реальностью. Бог, не желающий оставаться в одиночестве. Мир, не могущий оставаться пустым. Человек, который не должен оставаться одиноким. Эти трое объединены в «Народ», что означает «Абсолютный Коллектив»…

Полное единение этой троицы в «Народе» не имеет ничего общего со спасением, ничего общего с понятием о нации или порождением земли, ничего общего с идеологией. Оно в высшей степени конкретно. Возьмем реального человека, находящегося в тупике. Он замкнут, погружен в себя, внутренне сломлен, хотя внешне выглядит защищенным, – это горожанин. В его мирке не осталось ничего живого, все закрыто, все мертво. Он отрицает существование Бога. Одна-единственная величайшая, запредельная идея, придающая значение жизни человека, остается для него объектом насмешки. Нет, мы должны неустанно делать ставку на этот великий союз, этот источник всех других объединений, это воссоединение Бога, человека и мира. Ни одну из этих трех составляющих нельзя переиначивать.

Всегда по-новому говорить о Боге должно быть нашей главной задачей. Но выполнять ее дано будет только тому, кто не просто рассуждает о Боге, но научился говорить с самим Богом. Ни одна минута этой беседы не должна толковаться с точки зрения теологии, хотя и сегодня до нас доносятся отголоски подобных речей, исполненных рвением людей прошлых времен. А для беседы с Богом лучше других подходит тот, кто умеет говорить с человеком, и тот, кто способен провозгласить полноту величия мира. Абсолютное единство всех живых существ, достигаемое в объединении людей, совершенных в своей гуманности, свободных от страха, человеческих слабостей и идеологии, – вот что составляет подлинную «основу соединения с Господом», основу сегодняшнего дня. Настоящее свободно как от хода времени, так и от «потустороннего мира». Мир – вокруг нас. Человек стоит во весь рост. Тот, кто осознает присутствие Господа, владеет настоящим.

Вернемся к Уокеру и к «часу человека». Добились ли мы чего-нибудь этими разговорами? И да и нет. Без сомнения, еще не пробил час, чтобы воспринять эту идею всерьез. Человек по-прежнему видит судьбу мира в негативном свете. Еще не дошел до края. Не настолько отчаялся, чтобы вступить в общество анонимных алкоголиков или в нечто более универсальное. Он ждет, пока его прихватит еще разок-другой, прежде чем выбросит белый флаг. Его пока удовлетворяют ничто не объясняющие разъяснения, эксперименты, которые, как он сам в душе понимает, являют собой лишь полумеры и в результате причиняют больше зла, чем добра. Он все еще готов дать место новым идолам, новым религиям, – увлекаемый скорее неверием, нежели верой. Он наотрез отказывается признать тот факт, что в пределах моментально сфокусированного ви́дения и таится источник откровения. Он смотрит на скалу и видит не более чем скалу, в цветке – не более чем цветок, в человеке – не более чем человека. Хотя истина заключается в том, что в самом незначительном объекте мироздания сокрыт секрет вселенной.

Хотя временами кажется, будто ничто не способно побороть его укоренившуюся инерцию, вполне возможно, что однажды на него снизойдет озарение. Похоже, от наставлений и примеров толку мало; в сущности, цивилизованный человек мало отличается от первобытного. Он одновременно не желает примириться с окружающим миром и не рвется воспользоваться реальностью, питающей этот мир. Он все еще ограничен рамками веры в мифы и запреты, все еще остается подневольной жертвой истории, врагом брата своего. Простая, очевидная истина, заключающаяся в том, что примирение с миром означает его преобразование, похоже, явно выпадает из сферы его понимания.

Если ворота шлюзов будут на замке, необходимо их взломать. Ничто не может сдержать нарастающий прилив. А все свидетельствует о том, что прилив нарастает. Пусть человек обезопасит себя настолько, насколько хватит его воображения, но шлюзы откроются.

Дети земли

Перевод Б. Ерхова

Я не был во Франции целых тринадцать лет, и теперь некоторые особенности этой страны воспринимаются как обрывки сна. Особенно необычным кажется поведение всем на свете довольных – хотя зачастую довольствующихся немногим – французских детей. Мудрые не по годам, они тем не менее жизнерадостны.

Оказавшись во Франции, вы попадаете в мир взрослых: дети здесь только на втором месте. У нас, как известно, дети всегда на первом. В результате нашим мужчинам и женщинам свойственна инфантильность: капризные и всем недовольные, мы не уважаем никого, и менее всего – друг друга, а в нашей лихорадочной и истерической деятельности чувствуется что-то ребяческое. Мы постоянно и, разумеется, во имя прогресса, хотя без всякой нужды, все сносим и перестраиваем и тем самым уподобляемся испорченным детям – устав от игры, они сметают свои кубики одним капризным взмахом руки. Вот почему, наверное, истинная картина жизни в Америке так смахивает на детский сад.

Одно из доказательств тому – характерный американский культ матери во всех сферах жизни. Хотя обожествление женщины – это ведь сдача позиций со стороны мужчины? Если мужчина ограничивает свою деятельность ролью рабочего и добытчика, женщина поневоле берет бразды правления в свои руки. Наверное, поэтому мужчина для американки – очень удобный объект для запугивания, эксплуатации и клеветы.

Иностранец во Франции очарован улыбающимся ликом этой земли. Выражение «любовь к земле» еще не потеряло здесь истинного своего значения. Во всем видна заботливая рука человека: французы относятся к своей почве с постоянным, терпеливым и любящим уважением. Невольно напрашивается вывод, что во Франции господствует не любовь к отечеству или к ближнему, но любовь к земле.

Chez nous[69] эта заботливая рука, по всей видимости, отсохла. Везде где только можно физическая работа выполняется механическими чудовищами, берущими на себя, конечно, самый тяжелый труд и творящими поистине чудеса, но какой ценой! Жестокая эксплуатация земли в Америке стала общеизвестной во всем мире, хотя трагичность сложившегося положения европейцы еще не осознают. Европеец еще лелеет надежду использовать выгоды машинной цивилизации, не жертвуя ради нее традиционным образом жизни, что, конечно же, невозможно.

Человека, испытавшего на своем опыте преимущества обеих столь разных цивилизаций не перестает удивлять очевидная их неспособность делиться между собой лучшим или, скажем, им обмениваться. Увы, как раз наоборот, в современную эпоху, когда связь между странами, по-видимому, более не проблема, когда путешествие из одной точки земли в любую другую занимает считаные часы, барьеры между народами, или, если угодно, между так называемыми свободными нациями, стали непреодолимыми, как никогда. Мы можем указывать на план Маршалла, на непрекращающееся движение по земле орд туристов, на наличие радио и телевидения, постоянную угрозу войны. Тем не менее факт остается фактом: общего между французами и американцами сейчас меньше, чем до 1914 года. В самом деле, что переняли американцы из культуры французов, или, по сути, из их искусства жизни? Почти ничего! Всё просачивающееся за барьер усваивается только нашей узкой интеллектуальной прослойкой, на долю же населения не остается практически ничего.

Теперь возьмем Францию. Какие за все это время она переняла у нас усовершенствования и средства комфорта – почти единственное, что мы можем ей предложить? С тех пор как я уехал из Франции в 1939 году, здесь, кажется, не переменилось ничто. Никаких радикальных изменений во французском образе жизни я, во всяком случае, не обнаружил. Удобства и средства комфорта, в процессе бесконечного улучшения которых американцы, кстати, чувствуют себя ужасно неудобно и дискомфортно, во Франции отсутствуют полностью. В стране все вершится по-старому – традиционно и сложно, а о понятиях оперативности и эффективности здесь, по-видимому, не ведают.

Из уст критика американского образа жизни, всем сердцем осуждающего последний, подобные упреки в адрес французов, наверное, слышать странно. Однако чего я не переношу, так это полумер. Французы не презирают удобств и комфорта, они завидуют нам и восхищаются нашей эффективностью. И все же со всем присущим им темпераментом перенимать ее у нас они не торопятся. Необъяснимая инерция, во власти которой они пребывают, не выпускает их из своих объятий. «Français, encore un tout petit effort!»[70] – говорю я своим близким французским друзьям. С теми же словами, как известно, обращался к своим соплеменникам после падения Бастилии божественный маркиз.

Всякий раз, отваживаясь на вылазку в этот мир, я задаю себе один и тот же вопрос: а в самом ли деле мы хотим перемен? Довольные своей жизнью, как известно, встречаются очень редко. И даже великие души беспокоятся постоянно – если не из-за собственных недостатков, то за печальную участь всего человечества. Людей, решивших для себя все проблемы или же игнорирующих последние, в сущности, нет: скорее всего, мы встретим их только в царстве будущего. И если бы мы могли задать этим одиночкам, магам, мудрецам или святым все тот же сакраментальный вопрос, они бы наверняка нам ответили: «Принимайте жизнь такой, какова она есть!» Они, скорее всего, настаивали бы, что полное освобождение человека достигается только за счет полного и окончательного приятия всего сущего.

Однако в большинстве своем человечество стремится вовсе не к освобождению. Припертые к стенке, люди в большинстве своем готовы признать, что для счастья много не нужно (если бы они этим руководствовались!). Здесь, на нашей грешной земле, люди жаждут не освобождения или самореализации. Они хотят счастья. Заблуждаются ли они, желая его? Наверное, нет. Счастье желательно, хотя оно – всего лишь побочный продукт, результат образа жизни, а не его, в любом случае недостижимая, цель. Счастье обретается лишь на пути к цели, и, если оно, как считает большинство, эфемерно, вовсе не обязательно подменять его сомнениями или отчаянием. Пусть последние уступят место безмятежной и продолжительной радости! Ставить своей целью достижение счастья – разве это не то же самое, что заранее погубить его? Если цель для нас так уж необходима, что весьма спорно, почему бы не выбрать в качестве ее самореализацию личности? Уникальность и практичность такого подхода заключается уже в том, что цель и субъект в данном случае совпадают.

Доводы подобного рода почти всегда отвергаются как замешанные на мистике. Хотя ничего мистического в них нет. Они – плоть от плоти самой реальности, которая существует всего одна, а не две, не три и не дюжина. Есть только одна реальность – реальность жизни и истины. Я использую эти понятия отнюдь не для того, чтобы дурманить читателя болотными миазмами мистики или метафизики. Существует нечто постоянное, нечто лежащее в основе обычной жизни и уже тем самым наделяющее ее определенным смыслом. Понятия жизни и истины существуют применительно только к этой, постоянно дающей о себе знать, части творения. Конечно, теологи и метафизики тоже жонглируют этими понятиями, превращая их в пустопорожние символы, – но это лишь свидетельствует о том, что мы, обескровив нашу действительность, лишили ее всякого смысла.

В истории человечества бывали моменты, когда из-за недостатка веры в жизнь или из-за отсутствия перспектив сущность человека связывали со страшными силами хаоса. Добавим также, что в этой связке человеку приписывалась отнюдь не грандиозная роль – он фигурировал в ней как напрасная и жалкая жертва. Ныне мы столкнулись с возможностью полной аннигиляции. Где наш ковчег или где то верховное существо, с которым человечество могло бы заключить договор? Увы, грозящая катастрофа не послана нам свыше, она – прямое следствие идей и свершений самого человечества. Человек сам напрашивается на гибель. Он хочет пасть от своей руки.

Мы или переживаем самый страшный за историю человечества миг, или нависшая над нами угроза чрезмерно преувеличена. В обоих случаях амплитуда маятника зависит от решения, которое принимает для себя каждый.

[68] Условия человеческого существования (фр.).

[69] У нас (фр.).

[70] «Французы, поднатужимся еще немного!» (фр.)