— Вот, передайте это, пожалуйста, Фроне Уэлз и,— она придержала коленом дверь,— оставьте дверь открытой.
Хау-Хэ нахмурилась, но записку взяла; она не могла сбросить с себя ярмо десятилетнего служения высшей расе.
Так гласила записка. Фрона выжидающе посмотрела на индианку.
— Она прет ногой вперед,—объяснила Хау-Хэ,—моя говорит ей убирайся подобру-поздорову. А? Как скажешь? Она нехороший. Она...
— Нет.— Фрона на минуту задумалась.— Приведи ее сюда.
— А лучше бы...
— Ступай!
Хау-Хэ, ворча, повиновалась, она не могла не повиноваться. Но когда она спускалась по лестнице к входной двери, в ее голове смутно промелькнула мысль о случайности происхождения белой или темной кожи, создающей господ и рабов.
Одним взглядом Люсиль охватила Фрону, которая стояла на переднем плане и, улыбаясь, протягивала ей руку, изящный туалетный столик, простую, но изысканную обстановку, тысячу мелочей девичьей комнаты; и вся эта дышащая чистотой и свежестью атмосфера заставила ее с болью вспомнить о своей юности. Но это продолжалось недолго. Затем она вновь приняла свой обычный сдержанный вид.
— Я рада, что вы пришли,— сказала Фрона.— Я очень хотела вас видеть и... но снимите, пожалуйста, эту тяжелую кухлянку. Какая она толстая! И что за чудесный мех! И какая отделка!
— Это из Сибири.— Люсиль хотелось еще прибавить, что это подарок Сент-Винсента, но вместо этого она заметила: — Там еще не научились работать кое-как.
Она опустилась в низкую качалку с прирожденной грацией, которая не ускользнула от Фроны, любящей красоту, и, молча, с гордо откинутой головой слушала Фрону, весело наблюдая за ее мучительными попытками поддержать разговор.
«Зачем она пришла?» — думала Фрона, говоря о мехах, погоде и других безразличных вещах.
— Если вы ничего не скажете, Люсиль, я начну нервничать,— сказала наконец она в отчаянии.— Что-нибудь случилось?
Люсиль подошла к зеркалу и извлекла из-под разбросанных безделушек миниатюрный портрет Фроны.
— Это вы? Сколько вам здесь лет?
— Шестнадцать.
— Сильфида, но холодная, северная.
— У нас кровь поздно согревается,— заметила Фрона,— но...
— Но от этого она не менее горяча,— засмеялась Люсиль.— А теперь сколько вам лет?
— Двадцать.
— Двадцать,— медленно повторила Люсиль.— Двадцать.— Она вернулась на свое место.— Вам двадцать, а мне двадцать четыре.
— Такая маленькая разница.
— Но наша кровь рано согревается.— Люсиль бросила это замечание как бы через бездонную пропасть, которую не могли заполнить четыре года.
Фрона с трудом скрывала свою досаду. Люсиль снова подошла к туалетному столу, посмотрела на миниатюру и вернулась на место.
— Что вы думаете о любви? — неожиданно спросила она; в ее улыбке было слишком много откровенности.
— О любви? — смутилась Фрона.
— Да, о любви. Что вы знаете о ней? Что вы о ней думаете?
Поток определений, сияющих и красочных, промелькнул в уме Фроны, но она отказалась от них и ответила:
— Любовь — это самопожертвование.