— Ну, конечно, чтоб мне утонуть, — сладко улыбнулся Батлер. — О чем ещё можно писать стихи, если не таскал говно и не высовывал носа на улицу.
— Зачем вы это говорите?
— Вам неприятно? Неприятно говорить о знакомом поэте?
— Признаться, да.
— Черт с ним, с поэтом, — спокойно сказал Батлер. — Скажите, Прайс, это правда, что с тех пор, как началась война с Испанией, наш министр обожает испанские вина и ненавидит английские? И считает, что лошадиным мордам англичанок далеко до ангельских лиц испанок?
— Не знаю. Пойдемте, Уолферт, нам пора. С вашего позволения, капитан Крейг.
— Кое-кого повесят по возвращению, — сказал Батлер. — Не знаете кого, Прайс?
— Всего хорошего, капитан Батлер.
— Если вы не измените себе, — отозвался Батлер, — повесят Уол ферта.
— Всего хорошего.
— Будьте здоровы, Прайс.
Уолферт и Прайс вышли из каюты.
Батлер остался, а Крейг послал за вином и за Эдгаром Ллойдом. Ллойд пытался отвертеться, но ничего не вышло. Потом он торчал на палубе, свесившись за борт, и рулевой слышал, как он хрипло шептал: «Всё. Хватит. Хватит».
Крейг долго не мог заснуть и быстро трезвел.
На соседней койке храпел Батлер.
У Крейга пересохло в горле и разболелась голова.
Наконец, он заснул.
Он увидел Иисуса Христа.
Иисус Христос склонил лицо над миром: с раскосыми глазами и широкими скулами — для монголов; худое и смуглое — для итальянцев; воинственно-печальное — для индейцев; своё — для англичан.
Лицо доктора над вырванным сердцем.
Крейг знал, что увидят эти глаза.
Потом лицо стало одинаково чужим для всех.
Огромные руки приближались.
На левой ладони Крейг увидел короткую линию жизни для всего, что создано этими руками.
Потом руки рвали мир на куски, как некогда рвал в тюрьме свои рукописи Сервантес.
Крейг проснулся, точно его выбросили из-под земли.
— Что случилось? — раздался из темноты голос Батлера.
— Ничего.
— Снятся кошмары?
Крейг рассказал сон.