«Думаю о чем?» – переспросил он.
«О том, что я рассказал. Тебе это ничего не напоминает?»
«О боже. Ты хочешь сказать, что видишь аналогию с жизнью геев?»
«А ты подумай, – сказал я. – Мы все вылезли из темноты, чтобы пропеть свою песню».
К полудню жара становится невыносимой, а дорога превращается в полоску белой пыли, покрывающей мои ботинки и щиколотки. Цветут иудины деревья, и шумно трудятся крупные черные пчелы – их тела тяжелы от пыльцы.
Я вижу перед собой мас[24], в котором сдаются комнаты. Он мне нравится. Он отстоит достаточно далеко от города, но не чрезмерно далеко, на случай, если мне вдруг туда понадобится. Знак «Сдаются комнаты» так мало заметен, словно его вешали между делом, особо не интересуясь результатами.
Мне показывают тихую комнату на втором этаже – окна смотрят на задний двор дома. В ванной резко пахнет шпатлевкой: очевидно, ремонт делали недавно. Я выкладываю свои скудные туалетные принадлежности на полочку над раковиной. Распаковываю рюкзак и вешаю одежду перед окном, надеясь, что летний ветерок изгонит из нее запах сырости – она провоняла от пары туфель на резиновой подошве, которые давным-давно следовало выбросить.
День клонится к вечеру, но солнце еще палит. Я раздеваюсь, бросаю брюки и футболку у раковины – чуть позже постираю их шампунем.
Теперь мне страшно. Я стою голый перед зеркалом и разглядываю каждый дюйм своего тела: ищу предательские багровые пятна, с которых все начинается. Но не нахожу. Вижу только укусы комаров на щиколотках и сзади под коленками. Сажусь на кровать. Страх постепенно отступает, его вытесняют желтое тепло и окружающее меня удобство. Я делаю глубокий медленный вдох и пропускаю этот момент мимо себя.
Надеваю плавки, спускаюсь по лестнице и иду через сад туда, где мерцает на солнце бассейн с водой цвета абсента.
Я рад, что у бассейна никого нет. Постояльцы спят после обеда или уехали на машинах исследовать винодельни Бо-де-Прованса. Я расстилаю полотенце на шезлонге, прикрытом от ветра тенью олеандра. Из-за изгороди долетают сладостные обрывки музыки – кто-то включил радио, приглушив звук, чтобы не беспокоить других, и забыл о нем. Когда налетает ветерок, меня осыпают лепестки – розовые, белые, малиновые, – и я фантазирую, что лежу, увенчанный гирляндами цветов, на погребальном костре под палящим солнцем.
Энни однажды спросила, о чем мы разговариваем с Эллисом. Я сказал: «Да ни о чем, вообще-то», и не соврал, но Энни это явно не убедило. Она засмеялась, как обычно, когда не верила. «Ах, Майки, – сказала она, схватила меня за щеки и поцеловала в лоб, – ты очаровательный пройдоха».
Был 1977 год, мы только что подружились. Сидели и пили в ресторанчике в Сохо – итальянском, еще из «старой гвардии», на Дин-стрит. Мы только что купили Энни свадебное платье в комиссионном магазине в Ковент-Гарден – заманило нас туда оформление витрины: штаны капри, полосатые бретонские майки и шляпы трильби. Все настолько точно подобрано, что дух захватывает.
Когда Энни вышла из примерочной в невестином платье, я громко свистнул. Энни нахмурилась и сказала: «Это на тебя непохоже». А я ответил: «Просто случая не было».
Я заплатил, пока она переодевалась обратно в свои любимые джинсы.
Я взял со стола бутылку, подлил в бокалы вина и продолжил разговор. Я сказал, что мы с Эллисом обычно говорим о мимолетных вещах. Что мы просто существуем в присутствии друг друга (я именно так это и воспринимал). Часто в молчании. Это хорошее молчание, ведь слова могут обманывать, а молчание никогда не обманет. Наша дружба – безопасное пространство для обоих. Помню, я выразился так: «Мы удачно пришлись друг к другу».
Энни замолчала и задумалась. Она сказала, что однажды спросила Эллиса, целовались ли мы с ним когда-нибудь. Эллис тогда взглянул на нее, пытаясь понять, какой ответ она хочет услышать. Немного времени спустя он сказал: «Может, и поцеловались один раз, но мы тогда были совсем молодые».
Энни сказала мне, что этот ответ показался ей пошлым. Она всегда знала, что между нами – нечто большее, не просто юношеская дурь. «В первой любви что-то есть, ведь правда? Она недосягаема для тех, кто был вне ее. Но по ней меряют все, что будет в жизни дальше».
Я опустил голову, не в силах взглянуть ей в глаза.
Она встала и ушла в туалет. Я расплатился по счету, и официанты убрали со стола. Я был уже готов к возвращению в наш задрипанный «бед-энд-брекфаст» в Блумсбери, когда вернулась Энни. Она раскраснелась, и глаза ее блестели.
«Давай пойдем развлечемся, – сказала она. – Я хочу побывать там, куда ходишь ты».
Был вечер понедельника. Энни схватила меня за руку, и мы пошли к Чаринг-Кросс-роуд, к «Астории». Мы постояли на улице у двери, пока я прикуривал сигарету себе и Энни, разглядывая входящих в заведение мужчин. Я чувствовал, что Энни наблюдает за мной. Как лопата сдирает наросшие за много лет защитные слои. Я улыбнулся. Выдохнул дым. Отшвырнул щелчком сигарету в сточную канаву и сказал: «Пойдем».
Голос Тельмы Хьюстон пульсировал у нас в руках, пока мы платили за вход, а потом нас унесло в облако пота и лосьона после бритья, в кучку гологрудых клонов, поющих «Don’t Leave Me This Way»[25]. «Господи боже мой! – прокричала Энни. – Смотри!» На сцене извивались тела. Затянутые в кожу «королевы» состязались в танце с панками, и среди них тусовались подростки из пригородов, проживая запретную фантазию.
Я протянул Энни пиво. Разговаривать мы не могли из-за громкой музыки, так что быстро выпили, и новая песня катапультировала нас назад на танцпол. «Dance, Little Lady»[26]. И мы затанцевали, да еще как! В свете прожекторов блестели атласные шорты и потные плечи, и я почувствовал, что слишком плотно одет, и стянул футболку под смех Энни. «Я тебя не слышу!» – заорал я. Она прижала руку к сердцу. «Здесь! Классно!» На большом экране у нее за спиной крутились, повторяясь, танцевальные номера Басби Беркли.
Воздух был густ от брызг пота, разило попперсами, и мальчики в кожаном танцевали напропалую. Цветомузыка подначивала сама себя, и вспышки выхватывали из темноты восторженное лицо Энни – волосы прилипли к потному лбу. Рядом с нами танцевал усатый мужчина в белом жилете и перчатках. Он сунул Энни под нос какой-то флакон, и она ахнула. «Ты в порядке?» – старательно артикулировал я. Она ошарашенно кивнула. «Черт», – выговорила она. И улыбнулась.
Танцплощадку залил черный свет, и зубы Энни ослепительно забелели. Лифчик тоже: он был виден в V-образном вырезе футболки. Я показал пальцем. Руки в перчатках вздымались над толпой, пальцы мелькали, как перья. «Энни, смотри! Голуби летают!» – прокричал я. И ахнул. Рука залезла ко мне в джинсы сзади и нашла расщелину. Волна попперсов ударила в нос, и сердце завибрировало в такт басовым нотам желания.
В тишине и темноте задрипанный «бед-энд-брекфаст» казался сносным. Было два часа ночи, и у нас звенело в ушах. У меня побаливала голова, и я знал, что у Энни – тоже. Простите меня, бедные мои нос и мозг. Я вертелся с боку на бок, мне было жарко. Я встал, выпил воняющей хлоркой водопроводной воды из пластикового стаканчика и чуть не подавился собственной жаждой.
«Тебе не обязательно спать на диванчике», – сказала Энни с двуспальной кровати, которая нам досталась вместо заказанных двух одиночных. «Ничего, мне удобно, честно», – ответил я.
Она села. Я видел силуэт ее тела, подсвеченный сзади уличными фонарями.
«Майки, – сказала она. – Если ты кого-нибудь встретишь…»
[24] Мас – традиционный фермерский дом на юге Франции и в Каталонии (Испания), двухэтажный, включающий в себя, кроме жилых помещений, складские и служебные.
[25] «Не оставляй меня так» (англ.) – диско-песня Кеннета Гэмбла, Леона Хаффа и Кэри Гилберта, впервые исполненная в 1975 г. группой Harold Melvin & the Blue Notes (вокал Тедди Пендерграсса) и ставшая хитом в 1977 г. в исполнении Тельмы Хьюстон. С 1980-х гг. стала своего рода неофициальным гимном на гей-мероприятиях, посвященных эпидемии СПИДа.
[26] «Танцуй, малышка» (англ.) – песня Тины Чарльз с одноименного альбома 1976 г.