Сегодня облачный день – редкий случай – и я иду к римскому мавзолею, в монастырь Святого Павла, где в приюте для душевнобольных провел последний год своей жизни Ван Гог. Воздух над дорогой напоен ароматом жимолости, перебравшейся через стену. Во всяком случае, я думаю, что это жимолость. У нее сладкий запах, но я не разбираюсь в цветах – это специальность Энни. Я сворачиваю с дороги и иду через рощу олив – там полевые цветы еще не выжжены солнцем. Недели через две вся трава выцветет и погибнет от жары.
Вдоль улицы растут сосны, с них капает от недавнего дождя. Дневной свет – плоский, робкий, а воздух плодороден, не удушлив. Низкие облака нависают, как одеяло. Во всем разлит покой. В часовне стоит запах распада, от которого у меня дерет в носу, и я быстро выхожу из этих напоенных смертью камней, пускай сами себе рассказывают свою жалобную повесть. Снаружи мир полон жизни. Я успокаиваюсь, зайдя в охряно-желтый дом напротив, где в высоте под крышей воркуют голуби.
Впереди меня останавливаются два экскурсионных автобуса и изрыгают несколько десятков человек. Я злюсь. Я еще не готов к людям. Живя в масе, я держался обособленно. Завтракал и ужинал в тени деревьев, загорал в одиноком шезлонге на дальнем конце бассейна. Я просто не готов.
Небо взрывается дождем, низкий рокот раскатывается по темным, низко нависшим тучам. Я укрываюсь под сосной и наблюдаю, как туристы с визгом несутся в убежище. А потом тучи вдруг рассеиваются и появляется солнце – вот так просто – и воздух кишит, листья исходят паром, туристы сдирают полиэтиленовые плащи и снова достают фотоаппараты. Я совсем не так планировал провести день. Но я не возвращаюсь в мас, а иду через поля, карабкаюсь вверх по склону, все выше и выше меж гарриг[27] и розмарина. Смотрю вниз, как римский призрак, на развалины Гланума. Шаги прошлого отдаются шорохом в тысячелетиях. Вдалеке виднеется Сен-Реми и извилистый силуэт Авиньона. Я вижу Альпы. Забредаю поглубже в пейзаж. Будь этот пейзаж человеком, он был бы мужественным, обветренным, заботливым и неухоженным. Будь этот пейзаж человеком, думаю, он был бы Эллисом.
Элл, сегодня день твоей свадьбы. Ты ночевал в лавке, потому что жених не должен раньше времени видеть платье невесты – это плохая примета. Ты стоишь у меня в спальне, у окна, выходящего на церковь и кладбище. Я поднимаюсь по лестнице, ты оборачиваешься, и я с удивлением вижу, что ты до сих пор не одет. Ты принял душ и кое-как вытерся. Волосы влажные, спина блестит от воды, и резинка трусов намокла. «Ты помнишь?» – спрашиваешь ты.
И начинаешь говорить про ту ночь, когда ты оказался здесь, – когда умерла Дора, когда отец заставил тебя собственноручно выбить из своей жизни все хорошее. В ту ночь, когда ты поднялся сюда по лестнице, у тебя распухли руки и заплыли глаза, и я прижимал к твоим рукам ледяной компресс и говорил тебе, что жизнь наладится. И я понимаю, что ты говоришь не о Доре, не о своем отце, не о скорби. Ты говоришь о нас.
«Помнишь?» – спрашиваешь ты в конце.
«Да. Давай же, Элл».
Ты покидаешь свой пост у окна и идешь ко мне. Я протягиваю тебе часы. У тебя дрожат руки. Я держу рубашку, еще теплую от утюга, и ты просовываешь руки в рукава. Пытаешься застегнуться, но пальцы толсты и неповоротливы.
«Не знаю, что со мной такое», – бормочешь ты.
«Нервы», – говорю я и сам застегиваю тебе рубашку. Вручаю брюки, и ты их надеваешь. «Кажется, у меня трусы мокрые», – говоришь ты. Я молчу. Я замечаю, что у тебя носки наизнанку, но молчу и об этом. Поднимаю воротничок твоей рубашки, окружаю его узким галстуком, завязываю. Опускаю тебе воротничок, поправляю его. У тебя изо рта пахнет зубной пастой. Осторожно отлепляю клочок туалетной бумаги, прилепленный к твоему подбородку. «Уже не кровит», – говорю я. Вдеваю простые серебряные запонки тебе в манжеты. Ты заправляешь рубашку в брюки и застегиваешь их.
«Туфли?» – спрашиваю я.
Потертые броги. Ты садишься на кровать и надеваешь их. Единственное, что я попросил тебя сделать самостоятельно.
Ты встаешь. Я держу пиджак от твоего костюма. Ты его надеваешь.
«Волосы», – говорю я. Ты расправляешь волосы пятерней. Они почти высохли.
«Так», – говорю я. Отступаю на шаг. Этому костюму лет десять. Тонкая темно-синяя шерсть, узкие лацканы, узкие штанины, доходящие до верха туфель. Белая рубашка. Узкий бордовый галстук с двумя темно-синими полосками. Я обтряхиваю твои плечи ладонью.
«Ну что, сойдет?» – спрашиваешь ты.
«Ты неотразим», – небрежно говорю я. Слова огибают ком в горле.
«Кольцо у тебя?»
Вынимаю из кармана кольцо. «Можешь поставить галочку».
«Машина приехала!» – кричит снизу Мейбл.
Я предлагаю тебе руку.
Ты смотришь на меня. Ты говоришь: «Спасибо…»
«Ладно, ладно, пойдем уже».
Меня исцеляют ночи. Шаги по саду вокруг спящего маса. Ритуал раздевания в черноте ночи, ощущение воды, когда прыгаешь в нее, когда начинаешь всплывать, когда голова выныривает на воздух. Сила рук и ног, продвигающих меня вперед. Раз, два, три, вдох. Кувыркаюсь в воде, разворачиваясь. Мысли немеют от монотонности, размеренное повторение укрощает гнев. И я медленно обретаю себя вновь в фосфоресцирующей синеве бассейна.
После ужина я подолгу сижу в брызгах света от свеч, благословляемый, словно ладаном, курящимися спиралями от комаров. Пью местное розовое вино, как воду. Прислушиваюсь к чужим разговорам – мой французский сильно улучшился. Пожилая пара, приехавшая раньше меня, проходит мимо и говорит: «Bonsoir, Monsieur»[28]. Я приподнимаю бокал и отвечаю: «Bonsoir».
Я стою на краю бассейна, закрываю глаза. Ни ветерка. Кроме моего дыхания. А я дышу громко – с открытым ртом, выдыхая откуда-то из глубин желудка, потому что сегодня у меня крутит живот, неизвестно почему. Я соскальзываю в воду и плыву. Темп, как обычно, бешеный, но вскоре дыхание сбивается, я судорожно втягиваю воздух и вдруг начинаю задыхаться. Я уже не плыву, а кое-как барахтаюсь на одном месте, никуда не продвигаясь, и плачу. Ярость, которая раньше придавала мне сил, ушла. Меня пожирает всеобъемлющая печаль, и я застрял без руля и без ветрил посреди бассейна. И вот тут я уже реву навзрыд. Я оплакиваю всех – Криса, Дж., свою мать и отца, Мейбл, безымянные лица, стираемые ходом времени. Плача, я кое-как гребу и с трудом добираюсь до бортика.
Там я дожидаюсь, пока слезы не утихнут и дыхание не восстановится. Передохнув, вылезаю из бассейна и сажусь у края, накинув на плечи полотенце. Интересно, как звучит сердце, когда разбивается. Возможно, никак – не привлекающий внимания зрителей, совершенно не драматичный звук. Как ласточка, выбившись из сил, тихо падает на землю.
Третья неделя июня – мне пора уезжать из маса. В мою комнату должны вселиться новые отдыхающие, надо ее освободить. Когда я расплачиваюсь, управляющий, мсье Крийон, говорит мне по-английски: «Возвращайтесь к нам поскорей».
Иду один по каменистой тропе. Рядки лаванды состязаются с олеандрами, у кого больше оттенков зелени. В конце дороги, на перекрестке, я останавливаюсь и пытаюсь сообразить, что делаю. Я не готов уехать. Я не хочу уезжать. И я не машу рукой, тормозя автобус. Вместо этого я возвращаюсь туда, откуда пришел.
[27] Гаррига – типичные для Средиземноморья заросли низкорослых вечнозеленых кустарников, пряных трав и других растений.
[28] «Добрый вечер, мсье» (фр.).