Когда спустились сумерки, снова замерцали созвездия, Эллис сидел в бассейне, и деревянная лодочка качалась у его ног. Когда в воду влезли и Энни с Майклом, лодочка перевернулась.
– Я не желаю довольствоваться меньшим, – сказал Эллис, переводя взгляд с Энни на Майкла и обратно.
– Я тебе и не позволю, – сказала Энни.
– И я не позволю. – И Майкл протянул ему кружку с шампанским.
Эллис выпил шампанское.
– Напомните мне, где мы. – Он огляделся вокруг.
– В Греции, – сказала Энни. – Остров Скирос.
– Вон возвращаются с ловли рыбацкие лодки, – сказал Майкл. – Смотри. Видны их фонари – вон они, приближаются к берегу.
– Так какие у нас планы на завтра? – спросил Эллис.
– Те же самые, – ответила Энни. – Будем отвисать на пляже. Потом, может быть, круиз вокруг острова. Мы никуда не торопимся, верно? У нас куча времени.
Был Майский день[15], и студентки вплели в волосы цветы. Эллис, уже без гипса, поехал на велосипеде через весь город по Сент-Олдейтс к реке. Впервые за весь день выглянуло солнце, и на бечевой тропе было людно.
Он свернул к Лонг-Бриджес, где река текла плавно и лишь иногда ветерок покрывал рябью гладкое зеркало за спиной у Эллиса. Он отъехал от моста – поближе к бетонированному берегу, уже скрытому густой колючей порослью, – и там разделся. Сначала ему было не по себе. Он сел на берег, свесив ноги в воду и сложив руки на коленях. Из-за деревьев донесся крик капитана гребной восьмерки, плеск весел – весенние звуки Оксфорда. Слева промелькнули по тропе отблески велосипедов. Эллис соскользнул в холодную воду, и ее прикосновение к нагому телу было как удар тока. Меж пальцев ног продавливалась грязь, и Эллис ожидал знакомого щекотания мелких рыбешек вокруг лодыжек, как когда-то давно. Он поплыл в фарватере у какой-то утки и вспомнил наслаждение от лучей солнца, бьющих прямо в мокрую руку. Он плыл, и к нему пришло воспоминание. Наверно, это было в последнее лето, проведенное с матерью. Он видел ее как наяву: она лежала среди толп загорающих на том берегу и смеялась. Она только что спросила Майкла, что он читает, и он показал ей обложку и сказал, что это «Листья травы» Уолта Уитмена. Они проходили гражданскую войну в Америке, и каждый должен был выступить в классе с чем-нибудь на эту тему. Майкл решил прочитать стихотворение о смерти Линкольна. Он сказал, что это непросто. И еще – что эту книгу когда-то запрещали из-за сексуальной тематики.
Тогда мать и расхохоталась.
– Сексуальной тематики? – повторила она. – Это кто сказал? Миссис Гордон из библиотеки?
– Она сторонница либеральных идей в образовании, – сказал Майкл.
– Правда? Либерал в Каули? После дождичка в четверг, не иначе.
– Это стихи о скорби, – сказал он.
– О скорби, – повторила она. А потом: – Майкл, скажи, они к тебе готовы?
– К тому, что я буду читать стихи?
– Нет. К тебе. Готов ли мир к твоему появлению?
Он улыбнулся:
– Не знаю. – И начал читать ей вслух, делая особое ударение на последнем слове каждой строки, чтобы она услышала рифму.
Эллис помнит, как подумал тогда, что в жизни не встретит больше никого, подобного Майклу. Он знал, что в этой формулировке – любовь. Он видел, как его мать впитывает слова Майкла, как они ее заворожили. А когда он замолчал, она склонилась, поцеловала его в лоб и сказала: «Спасибо». Ибо все, во что она верила, все, что держало ее на плаву, сошлось вместе в этот неожиданный миг. Простая вера в то, что мальчики и мужчины способны творить прекрасное.
Мать встала, и все взоры обратились на нее. Она подошла к берегу и влезла в воду по пояс. Майкл подбежал к ней:
– Дора! Притворись, что я тону, а ты меня спасаешь.
Он прыгнул в воду и выплыл на середину реки, отчаянно дрыгая руками и ногами. И там дожидался ее, не обращая внимания на смех, летящий с берега. И мать не подвела. Она подплыла к нему, и смех сразу утих. Она успокоила его, велела не паниковать, взяла под мышки и оттащила к берегу, через рябь на воде, через пестрые пятна света и тени. И все это время Майкл продолжал декламировать:
Эллис вылез из воды и сел на бетонную вымостку. Он прикрыл пах футболкой на случай, если вдруг появятся какие-нибудь дети, и высох под солнцем. Он закрыл глаза, и тело расслабилось. Он опять задумался о том, почему не поехал с ними на ту лекцию, давным-давно. Но не задвинул эту мысль подальше, как обычно. Остался с ней, выслушал ее, потому что она больше не могла причинить ему боль. Здесь – не могла.
Это была всего лишь литературная лекция. О чем? Он так и не смог вспомнить. Они даже не досидели до конца, ушли, поэтому их нашли возле Бинси. Энни любила ездить туда на машине, потому он догадался, что это Энни придумала, а не Майкл. Ох, Энни. Зря ты это придумала. Зря.
Он вспоминал, что в тот день ему как раз привезли половые доски, и он сел в саду с пивом, глядя на небо, отмечая про себя его неподвижность, думая, как прекрасно было бы сейчас лететь по этому небу в самолете – снова втроем, к каким-нибудь новым горизонтам. Он помнил, какая в тот вечер играла музыка – Чет Бейкер, труба, а не вокал, – и еще помнил, как сказал себе, что его любовь к этим двум людям – большое счастье. Когда-то от самого факта, что у него могла мелькнуть такая мысль, он просыпался в холодном поту.
Таков был мир вокруг него в промежутке, когда это уже случилось, а он еще не знал. Краткий интервал, когда жизнь еще не разлетелась вдребезги, когда музыка еще трогала душу, когда пиво еще радовало вкусом, когда самолет, летящий по идеально чистому летнему небу, еще помогал мечтать.
[15] Традиционный британский праздник весны и плодородия.