Позвонили в дверь. Сперва он подумал, что это они, но это не могли быть они, ведь у обоих есть ключи. Он открыл, и там стояли полицейские – слишком молодые, чтобы принести дурную весть, но это им не помешало. Его провели в переднюю комнату, и там время остановилось. Он подумал, что потерял сознание, но это было не так. Это прежняя жизнь постепенно отключалась и отмирала.
Его отвезли в больницу. Без сирены, без мигалки – торопиться уже было некуда, все кончено. Энни лежала такая умиротворенная. Синяк на виске. Как глупо, что этого хватило. Он сказал медсестре, что теперь готов увидеть Майкла, но она ответила, что сейчас подойдет доктор. Эллис сел в коридоре в компании полицейских и стал ждать. Ему дали стакан чаю и шоколадный батончик.
Врач повел его в пустой кабинет и там сказал, что Майкла сразу отправили в морг.
– Почему? – спросил Эллис. – Разве это обычная процедура?
– При данных обстоятельствах – да, – сказал врач.
– При каких обстоятельствах?
– Мы нашли у него на боку опухоли. Саркома Капоши. Это…
– Я знаю, что это.
– У Майкла был СПИД.
– Не может быть. – Эллис потянулся за сигаретой, но чертов доктор сообщил, что здесь курить нельзя. – Он бы мне сказал.
Он вышел в ночь и хотел поговорить с кем-нибудь, но никого не осталось. У ворот больницы ждали отец и Кэрол. «Поговори со мной, – повторяла Кэрол. – Поговори со мной». Но он так и не поговорил с ней.
Он развеял пепел Майкла над рекой, на его любимом месте, согласно завещанию. Он был один. По лугу хлестал резкий ветер. Лето кончилось.
Смеркалось. Эллис сидел в саду под синим небом, подернутым золотыми и сиреневыми полосами. У соседей играл джаз. Они взяли у Эллиса взаймы его коллекцию Билла Эванса и сейчас что-то готовили под музыку. Через открытую дверь кухни доносился лязг кастрюль, звук открываемых пивных бутылок и бормотание: кто-то зачитывал рецепт. Эллису нравилось слушать звуки жизни за стеной, он привык к ним.
Он еще не согрелся после купания. И душ не принял. Он пошел в дом взять свитер. Тот оказался на кресле у камина, и Эллис тут же надел его. Он встал перед картиной матери и задумался, как задумывался часто о том, чего же она искала. На него картина действовала умиротворяюще. Возможно, все было так просто – она искала душевного мира. Нет, вряд ли. Иногда по утрам, когда на картину падал свет, этот желтый цвет творил что-то с головой Эллиса. Пробуждал, все чувства становились ярче. Мама, может быть, дело в этом? А? Он пошел прочь от картины и споткнулся о ящик, что забрал на днях у отца. Он опустился на колени. «Когда? – спросил он сам себя. – Если не сейчас, то когда?»
Он содрал скотч, и от беглого взгляда на рубашку, что лежала на самом верху, у него перехватило дыхание. Он взял ящик и понес в сад, на скамью. Вернулся, схватил недопитую бутылку вина и бокал, живущий на сушилке у раковины. Уселся в саду и стал ждать, когда нервы успокоятся.
Он понятия не имел, что сохранил, а что выбросил тогда, несколько лет назад. Чего он не забыл, так это своего потрясения от того, как мало вещей было у Майкла. Одно кресло. Радиоприемник. Несколько книг. Обстановка в квартире была то ли очень скудная, то ли гениально продуманная. Предельный минимализм. Место для созерцания, а не рассеяния. Место для размышлений.
Он вытащил одежду из коробки и положил себе на колени. Бледно-голубая футболка, что он и Энни тогда привезли Майклу из Нью-Йорка. Горловина обтерхалась: Майкл носил эту футболку не снимая. Эллис прижал ее к носу, сам не зная, что ожидает учуять. Но футболка пахла только чердаком и немного – средством для стирки. Белая рубашка, темно-синий кашемировый свитер, чудом не тронутый молью. Полосатая бретонская майка – в нее завернуты «Листья травы» Уитмена. Внутри обложки значится «Собственность городской библиотеки Каули», зачеркнуто, рядом написано имя – Майкл Райт.
У соседей врубили «My Foolish Heart»[17] – уже второй раз за вечер. Эллис налил себе вина и выпил.
Он вытащил большой конверт и вывернул содержимое на скамью. Похоже, это разные мелочи из ящика стола. Вырванные страницы из журналов, мятая черно-белая фотография его самого и Майкла, их тогда щелкнули без предупреждения в баре во Франции – загорелых, девятнадцатилетних, по праву уверенных, что мир лежит у их ног. Еще одна фотография – он и Энни в день свадьбы смотрят на облака конфетти, словно это – цвет вишни. Приглашение на открытие картинной галереи в Саффолке. «Пейзажи Джеррарда Дугласа». Цветная фотография Мейбл и миссис Хан перед лавкой, сделанная в тот день, когда миссис Хан пришла туда работать. Свидетельство редкой дружбы длиной в тридцать лет. Обе женщины в коричневых фартуках. Стоят, обнимая друг друга, глядят в объектив и улыбаются. Седые волосы Мейбл завиты – она всегда накручивала их на бигуди, – щеки раскраснелись от простой радости жизни. Она не собиралась уходить на пенсию. «Зачем?» – всегда говорила она. Дальше пошли открытки – Генри Мур, Фрэнсис Бэкон, Барбара Хепуорт. Сложенная газета – «Оксфорд таймс» 1969 года. Эллис уже собирался отложить ее на выброс, когда понял, что это – первая публикация Майкла. Статья о Джуди Гарленд.
Он вспомнил, что в день ее смерти Майкл поставил запись ее концерта в Карнеги-холле. Он оставил дверь лавки открытой и вывернул громкость на максимум. Так он отдавал дань памяти артистке. Люди заходили в лавку послушать, и Мейбл наливала им хересу как лекарство от огорчения, а постоянным покупателям – и чего покрепче. Потом Майкл выпросил в редакции «Таймс» разрешение написать про Гарленд. До сих пор ему доставалось только заваривать чай и делать ксерокопии. Наконец он надоел сотрудникам редакции, и они разрешили ему написать статью при условии, что он как-то свяжет тему с Оксфордом. И Майкл откопал в Саммертауне человека, что ходил на тот самый концерт в шестьдесят первом году. И построил на этом всю статью – местный житель всю жизнь следил за творчеством Гарленд, а теперь будет следить за творческой карьерой ее дочери. Это что-то, а? Наша лавка – центр вселенной, говаривал Майкл. О да, так оно и было. Так оно и было.
Еще одна фотография – на сей раз незнакомого мужчины, стоящего рядом с мольбертом. В шортах, грудь запачкана красками. Он улыбается. На мольберте – портрет Майкла. На обороте фотографии написано «Дж.».
Открытка с «Подсолнухами» Ван Гога. В память матери Эллиса или в память кого-то еще? На обороте нацарапан телефонный номер. Использованные билеты в кино – «Кинотеатр „Парадизо“», «Останься со мной», «Девушка в розовом», – на концерт Майкла Кларка, на вручение премии Тейт-Тернер 1989 года.
В самом низу коробки лежали какие-то книги – Эллис вытащил их и сразу узнал. Это его альбомы для набросков, из детства. Ему не верилось, что они снова у него в руках – ведь он так часто выбрасывал альбом, когда тот заполнялся, когда очередной рисунок не выходил (во всяком случае, по его тогдашнему мнению). Только один человек считал, что рисунки хороши, и, черт побери, сохранил их. Майкл их сохранил. Он ходил к мусорным ящикам, вытаскивал оттуда альбомы и хранил их все эти годы.
Вот мама. Простой абрис профиля, без штриховки, одна линия – волосы, нос, шея. Много страниц он заполнил этим упражнением, пока наконец у него не начало получаться. Потом ее руки, много страниц рук. И акварельный рисунок ее лица – она притворяется, что спит, алая верхняя губа изогнута улыбкой.
Эллис взял другой альбом. Майкл. Сколько ему тут лет? Четырнадцать? Может быть, пятнадцать. Без рубашки. Низко сидящие джинсы. Босой. Большие пальцы засунуты в шлевки на поясе. Задумчивый, серьезный. «Нарисуешь меня так, чтобы я выглядел интересно, – сказал он тогда. – Чтоб был похож на поэта».
Господи Исусе. Эллис откинулся назад и закрыл глаза. С соседской кухни доносился разговор: обсуждали оливковое масло.
Он выпил вино и налил себе еще. Собравшись с духом, он открыл следующую книгу. Но внутри оказались слова, а не рисунки. Он увидел почерк Майкла и вздрогнул. Это был не дневник, а что-то более хаотичное – идеи, размышления, рассеянные каракули. Записи начинались с ноября 1989 года – времени, когда они жили порознь.
Он начал читать. Страница вспорхнула – то ли от ветерка, то ли от дрожания руки. Из-за забора окликнули:
– Эллис? Элл?
Но Эллис ничего не слышал. «Ноябрь 1989 года, – читал он. – Какой день, не знаю. Дни уже ничего не значат».
[17] «Мое глупое сердце» (англ.) – песня Виктора Янга на стихи Неда Вашингтона, джазовый стандарт; впервые спета Мартой Миэрс в одноименном фильме 1949 г.