Высшая мера: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Он поднял ее и отнес на кровать. Целовал, целовал и что-то шептал — жаркое, несвязное, отчаянное…

Костя лег. Нехорошо было у него на душе. Такая царская, развеселая свадьба. Такой гость-краснознаменец. Такое необычайное голубое сновидение…

Почему в семьях так часто ссорятся? Мать и отец Кости тоже ссорятся. Начинает всегда мать. По ее словам, замуж она вышла неудачно. А почему, собственно, неудачно? Если судить с передовых позиций, то, Костя вот считает, очень даже удачно. Отец приехал за ней, когда ему было девятнадцать, а ей — семнадцать. Она жила не в Излучном, а на хуторе, и отец привез для невесты новенькие валенки, потому что через свах Костина бабушка передала: к жениху Дусе не в чем ехать по морозу. Сам папанька прикатил в хорошем пальто с шалевым воротником из каракуля. Но это была одна видимость. Спустя неделю после свадьбы маманя спросила, где же у тебя, Вася, пальто, в котором ты, мол, сватать приезжал? Папаня не ответил, лишь улыбнулся. В чужом приезжал.

В общем, с Костиной точки зрения, родительница его очень даже удачно вышла замуж: сама из пролетариев и попала в семью самую распролетарскую. А теперь Осокины жили не хуже других. Может быть, и получше. По крайней мере, у них уже был свой патефон. А в Излучном пока всего четыре патефона, и то один из них — колхозный, клубный. Но, несмотря на это, в семье Осокиных всегда вроде бы прохладно. Наверно, мать не любила отца. Или, возможно, у них совершенно разные характеры. Отец — здорово уравновешенный человек, его ничто не может вывести из себя. А говорить он, кажется, мог только о бригаде да о тракторах. У матери — совсем другое: хоть петь, хоть плясать, хоть работать — везде первая. Душа вон, а станет первой. Ну и вспыльчивая. Страшно, какая вспыльчивая!..

Лежал Костя с раскрытыми глазами, думал обо всем этом и считал, что у него жизнь взрослая наладится иначе. На Таньке Горобцовой он конечно же не женится. Характеры у них разные, вечно она со своим носом суется кругом… Целый свет обскачет, но отыщет похожую на Настю. Пускай она будет не командирская племянница, а самая обыкновенная, но с рыжими вьющимися волосами и с глазами как спелая-спелая, почти черная вишня…

Интересно, вспоминает ли о нем, Косте, командир? Наверно, вспоминает. Скажет: такого бы мне в разведчики!.. А как же утром, если майор услышит обо всем? Ух, некрасиво, чертовски некрасиво выйдет! Это, вероятно, дьявольски сложная штука, как получилось у дяди с Настей… Он же почти не знал Насти: вернулся назад из геологоразведки — и женился. С ходу, говорят, напропалую. Она не здешняя. Перевели из района. Открыли медпункт — и перевели… Дядя все простит, он влюблен по маковку. Весь этот месяц только и слышно было в доме: Настусь… Настенька… Настюша…

А теперь рогами землю роет от обиды!..

Через одинарное окно слышал, как во дворе проснулись гуси. Они тарабанили старым жестяным рукомойником, который висел на столбце. Из него утоляли свою первую утреннюю жажду, приподнимая штырек клювом. Но нынче вода в рукомойнике, похоже, замерзла, и гуси направились мимо окон к старице. Переговаривались недовольно, бранчливо. У Осокиных было их штук сорок. С десяток маманя заколола на свадьбу.

В горнице после долгого молчания опять вполголоса заговорил дядя. Слова он произносил с тяжкими паузами. Вздыхал. Впечатление оставалось такое, будто говорил он одно, а думал совсем другое. Напряженный слух Кости улавливал все, что с такой подневольностью произносил чуть-чуть охрипший голос:

— Ту комнату, что тебе дают, отремонтируем…

«Там та комната! — пренебрежительно поморщился Костя. — Маманя сказала, в ней кошке хвостом негде повернуть…»

Костя вслушался и заметил, что тон у дяди переменился. Чувствовалась заинтересованность в том, что говорилось.

— Понимаешь, Настусь, я в последние годы словно скакал на детской лошадке-качалке: движение есть, а все на месте… А ведь слышу силищу в себе! Верю, на многое меня хватит. Но не поймаю конца, чтобы ухватиться. Как, знаешь, у спортивного каната, когда его ветром качает. Но я взберусь!..

«Он взберется! — с гордостью подумал Костя о Сергее. — Он все может! Повезло фельдшерице…»

Хваткий был у Кости дядя, напористый, под стать Костиной маманьке — своей сестре старшей. Хотелось бы и Косте закончить школу с отличием, как Сергей, которому теперь все институты открыты. Костю лишь удивляло, почему дядя никак не мог выбрать институт по душе, переходил из одного в другой. И главное, никто его не осуждал: мол, пускай выбирает, такая башка должна найти дело по своему плечу…

— Скоро свахи придут… Ненавижу эти дурацкие церемонии! — Скрипнула кровать. Босыми ногами Сергей прошлепал к столу, плеснул в стакан водки.

— Не пей, Сережа…

Костя осторожно слез с койки и быстро оделся. Так же осторожно, без скрипа, прикрыл за собой дверь задней комнаты. А сенцы оказались запертыми снаружи. Костя знал, что так заведено — запирать молодых в отдельной избе, но не знал — для чего. «Чтобы невеста не удрала, что ли? Бывают, поди, такие шалые…» В сенцах имелась другая дверь, небольшая, в полроста, она вела в сарай, это чтобы ночью или в непогоду к скотине выйти, сена подбросить в ясли. Хорошо, что свахи не вспомнили о ней!

По двору — кленовый лапчатый лист, будто гуси наследили. А за Уралом — заря раскалялась. И с дальних стариц и котлубаней, с ночевок тянулась в поля, на кормежку перелетная дичь. Низко и быстро пронеслись кулики. Повыше лег путь отяжелевших за осень крякв. А в самом зените строила лесенку журавлиная стая. Где-то в стороне от нее ржавой уключиной скрипел отставший молодой журавль. Костя поискал его глазом: догонит ли?

ГЛАВА ВТОРАЯ

Пробыв три дня, Табаков собрался уезжать. Завтра утром за ним обещали прислать легковушку из райвоенкомата. Поэтому и засиделись у Осокиных за полночь. Были только свои.

Костю не провожали спать, и он тоже сидел за столом. Ели блины, потом долго, не торопясь, пили чай из напевного самовара.

Костя сидел по правую руку от майора. Нравилось ему это место: чуть поведешь глаза в сторону — сразу увидишь в простеночном большом зеркале себя и Ивана Петровича. Рядом с Костей маманя разливала чай, левее Табакова сидел Василий Васильевич, а напротив, плечо к плечу, жались Сергей и Настя. Они еще засветло пришли к Осокиным, да только неизвестно зачем пришли. Дядя больше на свою Настю смотрел, чем на Ивана Петровича, словно бог знает сколько времени не виделся с ней. Она еще надоест, а боевой командир чуть свет уедет. И вообще он вел себя не по-мужски: подшучивал над Настей, а сам перед ней расстилался — то конфетку развернет и подаст, то чашку с чаем, то рыжую кудряшку с ее брови отведет… Костя замечал, что и отец тоже поглядывает на них с чуть заметной, снисходительной усмешкой: дескать, молодо-зелено!

Если бы не Табаков, Костя давно ушел бы из-за стола. Больно уж скучные разговоры шли — о том о сем и ни о чем. Можно подумать, что за эти три дня, как сроднились, успели вчистую выговориться. Хотел уж подняться, как вдруг отец, протягивая жене порожнюю чашку с блюдцем, спросил, не глядя на гостя:

— Скажи, Иван Петрович, воевать будем?

— С кем? — вытягивая губы, Табаков осторожно схлебнул горячий чай и пристально посмотрел на хозяина дома.

— Тебе лучше знать. Хотя бы с Гитлером…

— А пакт о ненападении? На десять лет.

Василь Васильич пожал плечами. Приняв от Павловны наполненную чашку, налил в блюдце и снова пожал плечами:

— Странно как-то, непонятно… К кому подтабаниваем-подгребаем? За кого мы?