— Да что ж… Да какого ж ты, комиссар! — Швырнул парабеллум в снег и повернул назад. Сказал хрипло: — Пусть идет к чертовой матери! Пуля не самая высшая мера наказания… Да шапку ему, гаду, киньте!
Комиссар обнял за плечи, головой прислонился к голове:
— Я верил, что ты опомнишься. Мужайся, Ваня…
Прав ли он был, отпуская художника? Кто его знает. Комиссар и от этого внезапного поступка не отговаривал. Быть может, умел он слушать чужие души, умел понимать их и предугадывать то, что даже самому, допустим, Табакову не было ясным?
— Товарищ подполковник! — Упыхавшийся адъютант козырнул и протянул пакет: — Из штаба дивизии!
Табаков разорвал конверт. Приказ был предельно лаконичным:
Вместо обещанных суток отдыхали танкисты семь часов.
— Вызывайте командиров подразделений.
Взвизгнул снег под крутнувшимся адъютантом.
Табаков постоял еще минуту. Взглянул на вечереющее небо: холодное, слюдянистое, и по нему — редкие, неопрятные, какие-то слякотные облака, словно кто-то огромными сапогами наследил. Обернулся на ближнее окно: из форточки гуднули веселые голоса. А перекрещенные бумажными полосками стекла напомнили большие запечатанные письма. Кому? От кого?
Сунув руки в карманы полушубка, пошел к штабу.
Уральск, 1966—1980