В сетях интриги. Дилогия: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Уже… готово? — кинув взгляд на стол, спросил Маслова Бирон. — Хорошо. Идите на своё место.

Маслов уселся за секретарским столом, а Бирон, подавая Остерману лист, переписанный Масловым, негромко проговорил:

— Не угодно ли, ваше высокопревосходительство, посмотреть сию бумагу. И скажите своё мнение. А я пока вот подписать здесь должен несколько указов.

И, исподлобья наблюдая за тем, какое впечатление произведёт бумага на Остермана, Бирон привычной рукой стал выводить свою подпись на нескольких листах указов, сложенных у его места небольшою стопкою: «Иоганн… Иоганн…»

— Прочли? Что скажете? — не вытерпев, первый обратился он к Остерману, видя, что тот кончил и сложил лист.

— Я бы и сам лучше составить не мог декларации! — слегка пожимая плечами, отчётливо проговорил канцлер. — Благую меру избрали, герцог.

— Рад, что встречаю одобрение ваше, граф. Именно ваше! Я так и надеялся. Ведь старое все позабыто, не правда ли?

— Можете всегда надеяться, ваше высочество, на меня, как на всепреданнейшего слугу. Вы знаете: человек я смирный… Помню русскую пословицу: ласковый теленок… Хе-хе… А мои уж такие годы, что хочется спокойно молочка попить… И хвори мои тяжкие… Уж не до чего мне, герцог!

— Верю, верю… Однако и вы брыкаться умеете, ваше сиятельство! — стараясь в тон Остерману изобразить добродушную весёлость, заметил Бирон.

— Ну, где уж мне брыкаться с моими ногами… И хожу не то что с палкой, а ещё сына вожу, чтобы поддерживал безногого отца. А кстати… Глаза у меня тоже что-то плохи стали. Чей это почерк знакомый на бумаге? Неужто наш Маслов сочинял? Навострился русачок…

— Д-да… это он переписывал, — уклончиво ответил Бирон, не желая солгать, чтобы потом его Миних не пристыдил при случае. — Но, видите, ваше сиятельство: все уже на местах… Пора и к делам приступить.

Откашлявшись, поправив свой пышный парик и ленту орденскую, регент ещё больше обычного приосанился и по-немецки же, как вёл беседу с Остерманом и Минихом, заговорил, не считаясь с тем, что князь Черкасский и другие из русских сановников плохо понимали чужую речь.

— Господа министры, сенаторы и прочие генералы! Раней всего вам будет объявлен указ о содержании высочайших особ, каковое им приличествует в настоящее время получать из средств казны империи Российской. Но, конечно, вам ведомо, что не того лишь ради собралися мы в столь чрезвычайном и секретном совещании. Многие из вас лично производили дело, а другим сообщены протоколы допросов по раскрытию заговора, удача которого могла повергнуть все государство наше в прежестокую опасность. Карать тех, во имя кого зачиналось злодейское дело, касаться столь высоких особ — мы не пожелаем, конечно, хотя бы ради того, чтобы не нарушить спокойствие всенародное и не ввести соблазна и примера тяжёлого, кои и в прошлом не мало смуты порождали в этой тёмной, полудикой стране. Помимо того, о милосердии памятовать должно. Первая вина — полвины! Да и любовь наша к тем высоким особам превосходит наши опасения, от них пробуждённые. Но… пресечь дальнейшие шаги необходимо! — особенно громко, даже резко проговорил Бирон и остановился, желая видеть, какое впечатление произвела эта часть его заранее приготовленной речи.

Общее одобрение, выраженное отчасти лёгким говором, отчасти молчаливым покачиванием головы, сочувственной миной, успокоили регента, и он уже не так напряжённо, как раньше, но всё же стремительно повёл дальнейшую речь.

— Принимая во внимание всё вышеизложенное, по совещании с ближайшими к правлению лицами, составлена ныне декларация, которую мы немедля огласим. Ежели вы единодушно дадите одобрение оной, то, несомненно, таковая будет и подписана беспрекословно тем лицом, кому сие сделать надлежит.

Развернув лежащий наготове лист, переписанный Масловым, Бирон медленно, запинаясь на русской речи, ставя неправильные ударения, но громким голосом прочёл:

— «Ваше величество!

Я ныне, по вступлении вашего императорского величества на всероссийский престол предков ваших, — желание имею: мои военные чины низложить, дабы при вашем императорском величестве всегда неотлучно быть. Подполковник Семёновского полка, полковник Брауншвейгского кирасирского полка…»

— Тут будет надлежащая подпись. Чья — всем ясно? Кто, государи мои, желает эту подпись здесь видеть, путь апробует бумагу сию своеручно и немедля в настоящем высоком собрании. Ежели же кто-нибудь имеет против оной возражения — прошу таковые без замедления изложить. Мы обсуждать их станем, пока остальные руку прикладывать благоволят.

Хотя речь диктатора звучала решительно, сердце у него самого билось порывисто. Он опасался, что кто-нибудь, особенно из русской знати, хотя бы и осторожно, но может попытаться отклонить подписание такого важного документа без предварительного совещания, без возможности даже некоторое время обдумать свой ответ.

Не особенно чуткий, но хитрый и опытный в дворцовых и политических происках, Бирон понимал, что стоит одному подать голос не в пользу бумаги, начнутся споры. В худшем случае — проект лопнет, в лучшем — осуществление его отсрочится на неопределённое время. Все станет известно Анне Леопольдовне и её принцу-супругу… И снова придётся заводить тяжёлые пружины.

Но отступать Бирон не любил, упрямый и наглый по природе. И сейчас он, едва кончил речь, повернулся вправо от себя и положил лист прямо для подписи Остерману, как самому влиятельному после себя лицу в тайном совете, как своему постоянному противнику, хотя и не явному.

Бирон как бы спешил использовать полусогласие канцлера, высказанное осторожным дипломатом в разговоре перед началом заседания.

Но и Остерман, хотя атакованный в лоб, держался наготове.

Сейчас у него начался, вдруг, сильнейший приступ его сухого, затяжного кашля, известного всем, особенно тем людям, которые иногда ставили старому политику вопросы, требующие прямого, откровенного, но для Остермана нежелательного ответа.

Этот «дипломатический» кашель, как его звали злые языки, положительно потрясал в этот миг сухую, длинную фигуру канцлера со впалой, старческой грудью.

— Пу… пусть там… — мог только он кое-как выдавить сквозь зубы, показывая налево от Бирона, где сидел Миних и другие, военные больше, сановники. — Пусть они… Сейчас и… я… потом… сейчас!..

И он закашлялся ещё пуще, закрыв лицо и рот большим, цветным шёлковым платком своим.

Бирон, стиснув до боли зубы от сдержанной досады, доходящей до ярости, натянул подобие улыбки на своё деревянное, грубо-красивое лицо и молча обернулся к Миниху, подавая ему лист.

Фельдмаршал, словно заранее ожидавший этого, взял бумагу, положил перед собою и, не торопясь, потянулся рукой к чернильнице, чтобы омакнуть в чернила гусиное перо, лежащее наготове.