Застывшее время: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

– Ничего. Я звоню спросить, как прошло с бабулей.

– Ужасно! Она не хотела уезжать от тети Джессики, а та просто вымоталась. Бабуля взяла привычку вставать посреди ночи и будить Джессику на завтрак. Когда мы ее собрали и посадили в машину, она решила, что едет домой, а в Танбридж Уэллс ни в какую не хотела вылезать. Мне пришлось ее обмануть: я сказала, что мы приглашены на чай. В общем, грустная история… – Мать умолкла, и Луиза догадалась, что она едва сдерживает слезы.

– Мамочка, милая, какой ужас! Мне очень жаль.

– Мне приятно, что ты звонишь. Говорят, она привыкнет мало-помалу.

– А ты как?

– Да я в порядке. Приехала домой и приняла шикарную ванну – не то что у бабушки, выпила джину и теперь собираюсь сварить себе яйцо. А как ты провела выходные у подруги?

– Замечательно. Мы ходили на концерт… и в театр. – Через паузу она спросила небрежным тоном: – А что слышно от папы?

– Ни слова. Похоже, они его совсем заездили. Говорит, назначили ответственным за оборону, так что он почти не выходит с аэродрома. Впрочем, он этого и хотел, раз уж его не взяли на флот, как дядю Рупа.

– Понятно.

– Ладно, солнышко, давай закругляться, а то разоримся. Спасибо, что позвонила, очень мило с твоей стороны.

Нет, она не в курсе. Впрочем, трудно сказать, лучше от этого или хуже. Все прежние чувства к матери теперь сменились острой жалостью. Если отца захватила бесконтрольная страсть – в его-то возрасте! – он может выкинуть что угодно, даже развестись и уехать с этой женщиной! Луиза попыталась вспомнить знакомых разведенных женщин; на ум пришла только мамина подруга Гермиона Небворт. Кажется, у нее был какой-то нетипичный и, видимо, ужасный развод – о нем никогда не упоминали вслух. Из неясных намеков Луиза поняла только, что Гермиона не виновата. Правда, мама совсем не похожа на Гермиону: у нее нет своего магазина, деловой хватки и шикарной внешности в придачу. Если папа с ней разведется – бросит ее, – ей совсем нечего будет делать. К тому же она слишком стара, чтобы строить карьеру. Внезапно Луиза представила себе, как мама превращается в подобие бабули после смерти деда: сидит в огромном кресле, наотрез отказывается получать удовольствие от жизни и причитает, что лучше бы она умерла. И во всем этом виноват будет он! Точнее, уже виноват. Она вспомнила слова тети Рейч о том, что в ее возрасте начинают видеть в родителях обычных людей, и задумалась. Раньше она воспринимала их как взрослых, с которыми приходится так или иначе взаимодействовать, не более того, они просто… всегда рядом. Конечно, временами они делают твою жизнь невыносимой, однако в любом случае за них не приходится нести ответственность. Она вовсе не хочет отвечать за отца, она его просто ненавидит! При каждом воспоминании о встрече в театре перед мысленным взором всплывала рука отца на груди той женщины, и память сразу подсовывала другие моменты, о которых хотелось забыть раз и навсегда. Как бы она ни пыталась засунуть их в дальний угол сознания, отрицать бессмысленно: она ненавидела отца с тех самых пор, когда они остались одни в квартире и он трогал ее грудь. Большей частью она старалась его избегать, не встречаться даже взглядом, отбивала любой комплимент, раздражалась, игнорировала – точнее сказать, пыталась делать вид; по правде говоря, она всегда ощущала его присутствие. Часто причиной ссор с матерью становилась именно ее грубость – как в тот ужасный вечер, когда они отправились в мюзик-холл смотреть замечательное викторианское шоу Риджвея «Поздние радости» с остроумным Леонардом Саксом и странным молодым человеком по имени Питер Устинов в роли оперного певца, который объяснял значение ранее неизвестной песни Шуберта: «Этому бетному сосданию ошень нравятся нимфы»… Все это было чудесно, и они много смеялись, но потом поехали в клуб «Гаргулья», и отец пригласил ее на танец, а она отказалась – заявила, что не любит танцевать и никогда не полюбит. Он явно обиделся, мать пришла в ярость. В конце концов родители сами пошли танцевать, а она сидела и печально наблюдала за ними. Она готова танцевать с кем угодно, только не с ним! Вечер был испорчен.

В течение целого семестра, пока Луиза училась готовить заварное тесто, разделывать курицу, варить бульон, разговаривать с горничной; пока они со Стеллой читали книги, пока она репетировала отрывок для прослушивания, пока они мыли друг другу головы и придумывали кучу дурацких шуток, над которыми смеялись до изнеможения, и Стелла рассказывала об инфляции в Германии и о нечестном Версальском договоре, и почему нет смысла быть пацифистом, когда война уже началась («Понимаешь, это превентивная мера. Возьми хоть альтернативную медицину – если тебе прострелили ногу, пулю все равно придется вытаскивать»), до тех пор, пока у Луизы не начинала кружиться голова от затейливых аналогий – все это время, между делами и дружбой, она постоянно возвращалась мыслями к своей «ужасной тайне» и бесконечно фантазировала, грезила наяву о том, как все исправит. Она поедет к этой женщине и скажет ей, что он женат и потому никогда на ней не женится, что он – лжец и следующей жертвой будет она. Или пойдет к отцу и заявит, что все расскажет матери, если он не пообещает бросить ту (это были главные темы с вариациями). А потом – самая лучшая греза: к ней, держась за руки, приближаются ее родители, улыбаются, счастливые: лишь ей они обязаны своему счастью – ах, смогут ли они ее когда-нибудь отблагодарить! – она просто замечательная, взрослая, умная дочь, всем бы такую. Мать добавит, что она еще и красавица, отец – как он восхищен ее храбростью и чуткостью… Эти грезы походили на украденный, лежалый шоколад: впоследствии ей всегда было немножко стыдно и тошно.

Впрочем, к концу семестра она как-то даже свыклась с этой темой. Предвкушение приезда Стеллы к ней в гости и прослушивания в театральной школе – осталось всего три недели – значительно скрашивали ее существование и навевали мысли о том, что жизнь в целом не так уж плоха.

Клэри

Май – июнь 1940

«Она довольно холодна, если не сказать – угрюма. Я думаю, все дело в сексуальной неудовлетворенности», – написала Клэри и окинула взглядом свежую страницу, украшенную гладким, мудрым изречением. Эту фразу она нашла в книге и давно хотела использовать. Зимой, пребывая в поисках нового сюжета, она решила написать обо всем, о чем люди сознательно умалчивают, и даже составила примерный список:

• секс;

• поход в туалет;

• менструация;

• кровь;

• смерть;

• роды;

• болезни;

• недостатки характера и поведения, которые звучат не слишком романтично: например, «надутый» вместо «вспыльчивый»;

• страхи;

• измена, развод (хотя тут сложно без личного опыта; впрочем, можно отыскать какой-нибудь хороший роман на эту тему);

• жизнь после смерти (если вообще есть);

• евреи и почему люди против них;

• неприятные моменты из детства (люди рассказывают только забавные истории из своей ранней молодости);

• шансы проиграть войну и попасть в рабство к немцам.

И так далее. Клэри сохранила список и время от времени добавляла новые пункты, однако, к ее разочарованию, вдохновения от этого не прибавилось. А поскольку мисс Миллимент – довольно-таки несправедливо – увеличила для них с Полли объем домашней работы, да еще надавала трудных задач на каникулы, она решила создавать небольшие портретные зарисовки всех, кто придет на ум. Текущее эссе было посвящено Зоуи: в последнее время та вела себя ужасно скучно, что с литературной точки зрения представляло серьезный вызов. Осенью она едва оправилась после смерти ребенка и снова забеременела, даже похорошела. А потом папу приняли во флот, и тут такое началось… Зоуи ревела целыми днями: ей, видите ли, втемяшилось, что мужчины, у которых жены беременны, не подлежат призыву. Откуда она это взяла – загадка. Бред какой-то! Даже Клэри понимала, что эти вещи никак не связаны, но у Зоуи вообще какие-то детские представления, да и сама она – словно увеличенный ребенок, подумала Клэри и тут же записала удачное сравнение.