– Ну, ты поняла, – продолжала между тем Гризельда. – Крупный, но жесткий. И глаза такие… холодные в придачу. Я ему не доверяю.
Ну вот опять… «Холодные глаза»! Глаза могут меняться как угодно, в зависимости от того, что человек ощущает. В театре взгляд – самая важная черта актера. Правда, ее собственные глаза уже опухли от попыток стереть тушь, комками налипшую на ресницы. Надо будет спросить у Лили.
– Он хорошо играет Ричарда, – заметила Гризельда, – а еще рассказывает уморительные истории… Боже, умираю от голода! Я готова съесть что угодно!
– Думаешь, нам что-нибудь оставят?
– Не знаю.
Пришлось брать такси – было уже слишком поздно. Поппи оставила им две тарелки сэндвичей с сыром и селедочным паштетом на выбор, однако ими, к несчастью, заинтересовался Царь Александр; после него уже никто не хотел есть растерзанные остатки.
– Почему Энни не взяла его с собой спать? – бушевал Крис: он страшно проголодался.
– Она взяла, а он снова спустился вниз. Это я виновата – надо было запереть сэндвичи в кладовой, но я боялась, что вы придете совсем поздно, а я уже лягу, и вы их без меня не найдете.
– Могла бы оставить записку! Ладно, неважно. Только не плачь – хватит с меня на сегодня эмоций. Будь умницей, принеси мне что-нибудь в постель.
В конце концов большинство решило, что они слишком устали, и разбрелись по своим комнатам, оставив Поппи курсировать по кухне с банкой солонины и галетами.
– Хлеб нужно приберечь, иначе не хватит на завтрак.
Поппи выглядела не менее измотанной, чем остальные.
– Похоже, у нее не самая легкая жизнь, – заметила Луиза, когда они поспешно раздевались, дрожа от холода.
– Ага. И вообще это несправедливо, ведь она тоже хочет стать актрисой.
– Правда? А так и не скажешь…
– Как-никак актерская семья. Говорят, ее мать была очень талантлива.
– А что с ней случилось?
– Погибла в автомобильной аварии, точно не знаю когда. Мне Лили рассказала, пока делала маникюр. – Гризельда старалась не кусать ногти: Лили, шокированная этой привычкой, настоятельно советовала ей заботиться о руках.
– Пожалуй, надо ей помочь – все-таки меня учили готовить.
– Я бы не стала на твоем месте. Только узнают, сразу сядут на шею – из кухни не выйдешь.
Представив себе столь ужасные перспективы, Луиза эгоистично решила сохранять статус-кво.
В день премьеры все спали допоздна, а потом их накормили внеплановым обедом. После еды Луиза устроилась в постели – самое теплое место в доме – и решила ответить Майклу.
«Дорогой Майкл…» – начала она и остановилась.
«Милый Майкл…»
«Дорогой» – как-то холодно, формально. С другой стороны, «милый» выглядит как обезьянничанье – она ни за что не назвала бы его так, если бы он первый не написал. В итоге Луиза взяла чистый листок и оставила пустое место в начале: напишет, а там видно будет, что получится.
«Благодарю вас за письмо. Его переслали из дома, поскольку мне все-таки удалось попасть в репертуарную компанию. Более того, сегодня у нас премьера, и мы все ужасно переживаем. Мы играем Шекспира и еще две сцены из пьесы Гордона Дэвиота, который на самом деле женщина».
Она продолжила в том же духе, рассказав о генеральной репетиции и о своем фиаско.
«С другой стороны, если человек всю жизнь мечтает заниматься одним делом и наконец ему это удается, чего еще желать? Мы живем в холодном, мрачном доме, еды не хватает, однако никто из нас не жалуется, потому что мы посвятили себя искусству, а в этом случае материальное совсем неважно, правда ведь?»
Неплохо получилось, подумала она, хотя кусок про театр может показаться ему скучным.
«Да, в тот раз было здорово. Мне очень понравился наш выезд верхом, и шарады тоже. И еще никто никогда меня не рисовал. А ваша матушка была очень добра», – осторожно сформулировала она, не зная, что еще хорошего о ней сказать. «Я написала ей «коллинз» – так мы между собой называем письма в благодарность за визит – по имени мистера Коллинза…»