— Какой ваш язык гармонический! — сказал Даниель. — Это ваша камеристка?.. Право, прекрасная девка! Вы говорите по-французски, барышня?
— Начинаю, — отвечала Анисья.
— Полноте, — прервала Серафима Ивановна, — какие вы, право, французы, даже с горничными готовы любезничать и всякую дрянь называть мадемуазель. Ну где виданы учителя с такими учтивыми, изящными манерами? Я говорю, маркиз...
— Хотите ли, я вам признаюсь откровенно, сударыня? — сказал Даниель, прихлёбывая из вновь наполненного Анисьей стакана. — Ведь я рождён вовсе не для того, чтобы быть учителем, и кабы дядя не навязал... то есть не поручил мне своих книг, то мне бы и в голову не пришло публиковать, что преподаю историю... Сколько раз принимался я читать дядино руководство; никак дочитать не могу, тоска смертная!.. Я, собственно, рождён артистом; был первым сюже́ балета в здешней академии музыки; в детстве имел честь танцевать с королём[64]; но недавно со мной случилось большое несчастие: режиссёр труппы приволокнулся за женщиной, которая мне очень нравилась...
— Зачем мне знать всё это! — спросила Серафима Ивановна испуганным голосом.
— Ничего, не беспокойтесь, сударыня... К слову пришлось. Эта Клара прехорошенькая, разумеется, не такая хорошенькая, как вы... Вы можете быть уверены, сударыня, что я никогда не забуду приличия и уважения, которыми я обязан такой прекрасной даме, как вы... А что Клара тоже не дурна собой, так это правда... Да что в ней! Мне бы уступить её режиссёру. Ан нет! В амбицию вломился! Ревновать начал!..
— О! — воскликнула Серафима Ивановна.
— Ревновать начал, — продолжал Даниель, не слушая её. — Ну и выжил меня режиссёр, и я же в дураках! Теперь, чёрт возьми, и возись с этим дурацким руководством! Впрочем, сударыня, вы, пожалуйста, не подумайте, что я когда-нибудь смел позабыть должное к вам уважение. Я хотел только сообщить вам моё горе: вы мне очень симпатичны.
«Жаль, что он такой пьяница! — подумала Серафима Ивановна. — Впрочем, все французы любят выпить, а этот когда и выпьет, то очень мил. Не то что наши, русские: как назюзюкаются, так и завалятся спать...»
— Послушайте, пожалуйста, не говорите мне больше ни о Кларе, ни о режиссёре. А что вы были солистом в балете, то я этому очень рада. Это гораздо лучше, чем быть учителем истории. Учителя истории везде найдёшь: да вот хоть тот же Гаспар — поучит... а балетмейстеры, танцевавшие с Людовиком XIV, редки. Не возьмётесь ли вы вместо истории учить моего племянника танцевать? Кстати, и меня поучите менуэту.
— Такой восхитительной особе, как вы, ни в чём не может быть отказа, сударыня. Прикажете сейчас же начать менуэт? Позвольте, я только допью вот этот стакан — и к вашим услугам.
— Нет, уж лучше мы завтра поучимся, а теперь поздно; спать пора...
Допив бутылку, Даниель встал со стула и поклонился, хотя и покачиваясь немножко, однако всё-таки очень грациозно.
— Итак, до завтра прелестная дама, — сказал он, — завтра прилечу к вам на крыльях Купидона и захвачу с собой руководство. Ещё раз поздравляю вас с полезным и выгодным приобретением...
— Ну что, Миша? — спросила Серафима Ивановна у племянника по уходе балетмейстера. — Как ты находишь Даниеля?
— Он, кажется, очень любезный и очень приятный человек, — отвечал Миша.
— То-то, Миша, видишь, как я о тебе забочусь. Только вчера приехали, а нынче я уж приискала для тебя двух учителей. Да ещё каких!.. Однако в самом деле пора спать: одиннадцатый час; завтра нам надо пораньше съездить к банкиру. С этими рапирами да книгами все деньги вышли.
Банкир сообщил Серафиме Ивановне, что при дворе и в министерствах только и речи что о важном государственном перевороте, происшедшем в Московии, что первый министр отрешён от должности, царевна удалилась в монастырь...
Серафима Ивановна этим вестям не поверила, да и ему верить не советовала.
— Я получила вчера письмо от своего доктора, из деревни, — сказала она, — он об этом ни слова не пишет, а он, верно, знал бы, всего в полутораста вёрстах от Москвы живёт. Поверьте, господин банкир, что всё это пустые выдумки и что вы ничем не рискуете, если выдадите мне сто луидоров по аккредитиву князя.
— Да, если прикажете, я вам не только сто, а тысячу выдам, — отвечал банкир, — отрешён ли князь или занимает прежнее своё место, аккредитив его от этого не лучше и не хуже и для меня не менее обязателен.
— Это с вашей стороны чрезвычайно деликатно, господин банкир. Так, чтоб часто не беспокоить вас, — позвольте мне получить теперь двести луидоров.
— Извольте.
«Ну вот и выходит, что все его новости сущий вздор и что он сам им не верит, — подумала Серафима Ивановна. — Какой банкир выдал бы двести луидоров и предложил бы тысячу по простому письму отрешённого министра?»
Серафима Ивановна не знала, что политические перевороты не могли иметь никакого влияния на аккредитив князя Василия Васильевича, так как этот аккредитив был с избытком обеспечен капиталами, положенными в контору банкира и его корреспондентов.
— Ещё, господин банкир, — сказала она, получив четыре свёртка луидоров, — я желала бы посоветоваться с вами об одном очень важном деле: двух учителей я для моего племянника уже наняла и желала бы нанять ещё двух или трёх. Там... из физики, из астрелябии и... как, бишь, её?
— Сколько я знаю, — отвечал банкир, — князю угодно чтоб его внук был помещён в Сорбонну...
— Правда, но он ещё не достаточно подготовлен для Сорбонны, боится экзамена.
— Что ж, дело хорошее. Если желаете, то я попрошу заехать к вам своих профессоров, то есть тех, которые учат моего сына. Двое из них преподают в Сорбонне. А вы кого пригласили?
— Гаспара и Даниеля.
[64] Людовик XIV танцевал в балете до тридцатилетнего возраста и бывал очень доволен, когда публика ему аплодировала.