Царский изгнанник (Князья Голицыны): читать книгу онлайн полностью и бесплатно

   — Теперь, — сказал князь Михаил, — можем продолжать наш давешний разговор о Пете: вы говорили, что желаете оба поместить его в Киль, к герцогине Гольштейнской.

   — Как, ваше сиятельство, — сказала Анна Павловна, непритворно удивлённая таким великодушием, — неужели это была не шутка? Неужели после поступка Спиридош... моего мужа, вы согласитесь заботиться о помещении нашего сына?

   — Я сказал, что не хочу мстить вашему мужу, тем меньше захочу я мстить вашему сыну, который, вероятно, не участвовал в написании доноса... Подойди ко мне, Петя, — сказал князь Михаил дремлющему на диване мальчику.

Петя, не совсем ещё проспавшийся от наливки, начал вытягиваться, раза три зевнул и, переваливаясь с бока на бок, подошёл к князю Михаилу.

   — Хочешь ли, — спросил он у Пети, — ехать со мной в немецкую страну и поступить там в ученье?

   — Хо-о-чу! — отвечал Петя.

   — И тебе не жаль расстаться с отцом и матерью?

   — Мамку жаль маненько, а тятеньку чаво жалеть! Он больно зороват. Всё дярётся; вот и давя ударил меня ногой по...

   — Это он так, спросонья говорит, ваше сиятельство, — прервал Спиридон Панкратьевич, — я, конечно, иногда употребляю с ним благоразумную строгость, без этого нельзя, хочу, чтоб он рос честн...

   — Я это уже слышал, но не в этом дело, — отвечал князь Михаил, — я замечаю, что он научит молодых герцогов не самому изящному русскому языку; ну, да это не беда: учитель будет поправлять их. В июле или в августе я опять еду за границу; в начале июля, следовательно, надо, чтоб Петя был в Петербурге, не то ваканция займётся.

   — Непременно будет, ваше сиятельство, — сказала Анна Павловна. — Я сама доставлю его. Как благодарить нам.

   — Никак... прощайте. Я очень устал с дороги и хочу спать.

Сумароковы встали и, прощаясь, продолжали кланяться и рассыпаться в благодарениях. В это время княгиня Марфа, бледная, испуганная, вбежала в залу.

Князь Михаил вместе с женой побежал наверх. Сумароковы уехали.

   — Ну не дурак ли? — сказал Спиридон Панкратьевич своей жене, когда они отъехали шагов на пятьдесят от княжеского двора. — Имел в руках такое письмо и сжёг его, и улик против меня теперь никаких нет!.. Уж я не говорю старому князю, а покажи он это письмо хоть Сысоеву, то пропали бы мы навсегда, а он сжёг его. Право, дурак!.. Да ещё Петю к ирцагине немецкой везёт... ведь ирцагиня — это, почитай, та же королева, только мудрено выговорить. А ты, Петька, у меня забудь, как в гостях вздор говорить да допьяна напиваться; ты думаешь, я не видал, как ты к малиновке-то присуседился. Уж только так, на радости спускаю тебе, а вперёд держи ухо востро!

ГЛАВА VIII

КОНЕЦ ОПАЛЕ

Прибежав наверх, князь Михаил и княгиня Марфа нашли свою дочь в безнадёжном положении: багровые, тёмно-синие пятна выступили на её лице, шее и груди; всё тело её, кроме рук и ног, горело. Руки и ноги были ледяные; дыхание мало-помалу прекращалось; раскрытые глаза налились кровью; густая, красноватая пена показалась изо рта. Признаков жизни не оставалось никаких, кроме судорожных, всё реже и реже повторявшихся подёргиваний челюсти.

Легко представить себе, но трудно выразить отчаяние отца и матери. Отец, до крови прикусив нижнюю губу, нагнул высокий стан свой над колыбелью дочери; слёзы крупным и частом градом лились на умирающую девочку, которая часа три тому назад так весело играла и прыгала у него на коленях. Марфа без слёз смотрела на свою Еленку, изредка вытирая пену у её ротика и повторяя мужу, чтоб он не плакал на больную, а то, может, ещё больше простудить её.

Судьбы Божии неисповедимы. К утру по всей Пинеге разнёсся слух о смерти маленькой княжны. Все, и старые, и молодые, жалели княгинюшку, которая в пятимесячное пребывание своё в Пинеге сумела снискать любовь всех жителей.

   — Слышала ль, Агафья Петровна, — говорила Фадькина мать старой дьячихе, куме своей, — слышала ль, какое горе на княжеском-то дворе?

   — Как не слыхать, кумушка! — отвечала Агафья. — Чуть свет прибежал к нам твой Фадька, разбудил Захарку и Ваньку, и ну втроём реветь: уж больно им княгинюшку-то жаль; и то жаль, что она, слышь, скоро едет; и жаль, что дочку-то схоронить привелось. Да, видно, уж Божья воля такая!..

   — Оно так. Божья воля. Да за что Бог-ат наказывает её? Уж больно она проста: у меня о Николе из семи детей пятеро в краснухе лежали, — всех вылечила: всякий день коль сама не придёт, так пяньку аль дворетчиху пришлёт с лекарством аль с питьём каким; всех детей в баню запереть велела и чтоб никого туда зря не пущать и чтоб ветерок со двора не подул на них, наказывала.

— А мой Ванька-то о Святках совсем было помирал, — говорила Агафья Петровна, — худоба така одолела его, и невдомёк отчего, словно испорченный!.. Так она его к себе во двор взяла, три недели какой-то травой поила, и с тех пор он как встрёпанный.

   — Чай, не от травы, а должно быть, слово знает, — сказала третья женщина, только что подошедшая к толкующим.

   — Вы о ком? О княгинюшке, что ли? — спросила четвёртая. — Да, слово знает, а небось своей Алёнушки от глазу не сохранила: говорят, в полчаса её как не бывало... Гвоздичкой бы обкурить её вечор, ничего бы и не было.

   — Гвоздичкой от Божией власти не откуришься, — философически заметила Агафья Петровна...

   — Где откуриться! — примолвило несколько голосов из всё более и более увеличивающейся группы.

   — Вот мой Ванька, — продолжала Агафья, — чай, помните какой, о Святках, был, — а небось не судьба, так и без гвоздички не помер. Уж кому на роду написано в живых остаться, тому Бог и помощь, каку нужно, пошлёт. Тот же Ванька у меня, ещё грудным был, совсем было помер: младенческая приключилась; уж и гробишко мой дьячок сколотил... Ан не судьба: очнулся, слава Богу...

Долго толковали в толпе и о Божией воле, и о княгинюшке, и о гвоздичке. Мнения, как и на всех сборищах, от вселенских соборов до деревенских сходок — разделились: иные продолжали утверждать, что на всё — власть Господня; другие возражали пословицей: бережёного Бог бережёт; но все, даже не нуждавшиеся в милостях молодой княгини, единогласно жалели общую милосливицу; всякий помещал своё словечко о простоте её: тому она подарила корову или лошадь; другому помогла поправить избу; за третьего внесла подушные. Дети, более других пользовавшиеся её простотой, плакали навзрыд, услыхав, что их княгинюшка навсегда уедет из Пинеги.

Кто-то подал мнение, что не худо было бы бабам пойти повопить на княжеский двор, а то княгинюшка, пожалуй, подумает, что они не жалеют её. Мнение это было принято почти единогласно с тем, однако, возражением, что зачем же идти одним бабам, что можно идти и мужикам, из коих многие умеют голосить не хуже любой бабы. Агафья Петровна, смышлёнее и бывалее других, заметила, что молодой княгине теперь не до того, будут ли или не будут голосить по её дочери, но что помолиться за усопшую действительно не худо, потому что она хоша и младенец, но всяк человек рождается во грехе.