О, Иерусалим!: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Вместо того, чтобы побудить иерусалимских евреев умолять о мире, эта трагедия лишь объединила их в новой решимости к сопротивлению. Взрыв негодования против англичан способствовал решению мандатных властей почти совершенно отказаться от патрулирования еврейской части города; арабские кварталы прекратили патрулировать несколькими неделями раньше.

Весь день продолжались поиски живых и мёртвых. В здании отеля «Атлантик» на стене лестничной клетки каким-то образом уцелел при взрыве сионистский флаг. Он висел там весь день, освещаемый лучами зимнего солнца. Кто-то укрепил под ним кусок картона, на котором крупными буквами было написано:

«Соблюдайте тишину — тогда мы сможем услышать, есть ли ещё в руинах раненые».

Поздно вечером того же дня двое пьяных англичан мрачно сидели за бутылкой виски в одном из любимых ночных клубов короля Фарука в предместье Каира «Отeле пирамид». Эдди Браун и Питер Мэдисон прибыли в Каир, чтобы получить остаток вознаграждения, причитавшегося им за дневные труды. Однако, поскольку они уже ничем более не могли быть полезны, иерусалимский муфтий встретил их холодной улыбкой и вместо того, чтобы вручить им по пятьсот фунтов стерлингов, приказал вышвырнуть их вон.

Накачиваясь виски, Браун и Мэдисон готовились скрыться куда-нибудь, где их не достанет карающая рука Эцеля. У Эцеля были серьёзные основания для мести. Пятьдесят четыре человека были убиты взрывчаткой, которую Браун и Мэдисон доставили на улицу Бен-Йеҳуды этим тихим воскресным утром.

Если соотнести эту цифру с полученным ими вознаграждением, то выходило менее десяти фунтов стерлингов за каждую человеческую жизнь; этой суммы не хватило бы даже заплатить за виски, выпитое ими той ночью в Каире.

15. Человек, не похожий на Лоуренса

Джон Бегот Глабб, он же Глабб-паша, командир Арабского легиона, с нескрываемой неприязнью оглядывал мрачный, серый северный город, проплывавший за окнами его «Хамбера». Эти унылые, скованные стужей улицы были совершенно чужими для него. Его родина осталась где-то там, далеко на Востоке.

Только там, среди безмолвных просторов, под высоким, бескрайним небом, в безлюдье пустыни Джон Бегот Глабб действительно чувствовал себя дома. Он вовсе не походил на Лоуренса Аравийского этот маленький человечек с пронзительным голосом, утонувший сейчас в кожаных подушках дипломатического «Хамбера». И, однако, среди многочисленных английских арабистов, последователей Лоуренса, Глабб был, без сомнения, самым выдающимся. Не было во всем западном мире лингвиста, который бы так блестяще владел бедуинскими диалектами. По акценту своего собеседника-бедуина Глабб мог восстановить всю его биографию, а по складкам кефии угадать характер. Глабб знал все бедуинские сказания и легенды, обычаи и обряды, племенную структуру и сложный свод неписаных законов, управляющих жизнью этих людей.

Своё призвание Глабб обнаружил вскоре после Первой мировой войны. Шрамы от полученных на войне ран ещё не зажили, когда его послали в Ирак в качестве специалиста по межплеменным отношениям. Направленный затем в Трансиорданию служить посредником в переговорах между воюющими друг с другом бедуинскими племенами, Глабб полюбил эту страну и этих людей, чьи распри он призван был улаживать. Их жизнь стала его жизнью. Восседая на быстроногом хаджииском верблюде, он вёл отборные части глубинного патруля пустыни, не уступая бедуинам в выносливости. Он спал на песке, завернувшись в шкуру и вместо подушки подложив под голову камень. Его рацион состоял из мучных лепёшек, замешанных на разбавленном водой верблюжьем молоке и приправленных прогорклым овечьим жиром. Длинными ночами Глабб сидел, скрестив ноги, у бедуинских костров, прислушиваясь к речам своих собеседников, задавая вопросы, по крохам собирая сведения об этих кочевых племенах. Со временем Глабб и сам превратился в бедуина — молчание он предпочитал светской болтовне, одиночество — общению с другими людьми. Он избегал избранного общества в Аммане и ждал минуты, когда сможет покинуть город и возвратиться к своим бедуинам в тишину песков.

В марте 1939 года основатель Арабского легиона полковник Ф. Дж. Пик (Пик-паша) подал в отставку, и Глабб был назначен на его место. Вопреки всем советам Глабб решил создать из своих неграмотных бедуинов отборную механизированную часть и сделать её ядром Арабского легиона. Легион под его началом вырос с двух тысяч человек в 1939 году до шестнадцати тысяч в 1945 году. В составе британской армии Легион сражался против войск правительства Виши в Сирии, а также против братьев-арабов в Ираке; и в обеих кампаниях солдаты Глабба заслужили восхищение как своих союзников, так и врагов.

Мало кто из знавших Глабба мог похвастаться, что до конца понимает этого человека. Невозможно было догадаться, что у него на уме, рассказывал впоследствии один английский офицер, однополчанин Глабба. Он даже мыслить начал, как араб. Он был сама хитрость. Он обладал ясным умом, изучил странную логику арабов и умел предвидеть ход их мыслей. Он знал, что они действуют под влиянием эмоций, а их эмоции не были для него тайной. Во дворце эмира Глабб становился арабским шейхом, среди бедуинов он был бедуином, а в Лондоне — английским офицером. И лишь он один полностью понимал, что происходит вокруг.

Именно это понимание исключительности ситуации привело его теперь в Лондон. Рядом с Глаббом в машине сидел Туфик Абу Хода, премьер-министр трансиорданского короля Абдаллы. Абу Хода прибыл на секретное совещание с британским министром иностранных дел Эрнестом Бевином. И не случайно он доверил обязанности переводчика именно Глаббу, а не кому-нибудь из своих соотечественников-арабов.

Их провели в огромный кабинет, где столько раз одним росчерком пера или небрежно произнесённой фразой решалась судьба государств. Опустившись в кресло, Абу Хода сразу же приступил к изложению цели своего визита: он надеялся убедить правительство Великобритании в том, что в карту мира необходимо внести ещё одно изменение, несущественное для хозяев этого сумрачного кабинета, но чрезвычайно важное для державного повелителя, направившего его в Лондон. Абу Хода сообщил Бовину, что многочисленные представители палестинского народа требуют, чтобы король Абдалла занял Западный берег реки Иордан после ухода оттуда британских войск и присоединил к Трансиордании те территории, которые по плану раздела должны отойти к арабскому палестинскому государству. Трансиорданский премьер-министр особо подчеркнул, что общие интересы как Великобритании, так и Трансиордании требуют воспрепятствовать возвращению Хадж Амина эль Хусейни в Иерусалим.

— Само собой разумеется, — заверил Абу Хода, — мой монарх никогда не предпримет столь важных действий без согласия и поддержки нашего главного союзника.

Британский министр иностранных дел с минуту молча размышлял.

Подобно Глаббу, Бевин отлично понимал, как важно для его страны существование на Ближнем Востоке прочного Хашимитского королевства Трансиордании во главе с монархом, который связан родственными узами с правителем другого ценного союзника Великобритании на Ближнем Востоке — Ирака.

— Мне представляется, что это вполне естественный шаг, — произнёс наконец Бевин. А затем, словно бы невзначай, добавил: — Не следует, однако, вторгаться на те территории, которые отведены евреям.

Результаты поездки Глабба в Лондон сказались через три месяца, в момент полного вывода британских войск из Палестины: благодаря троекратному увеличению британских субсидий на оснащение Арабского легиона Глабб мог теперь решать судьбу Иерусалима.

Готовясь к намеченной интернационализации Иерусалима, Организация Объединённых Наций послала туда своего представителя испанского дипломата Пабло де Азкарате. Его ждал в Иерусалиме нарочито небрежный и даже унизительный приём. Кроме нижних чинов полиции, его никто не встретил.

Предназначенная ему резиденция была обставлена ветхой и шаткой мебелью, электричество не работало. Высокого визитёра некому было обслуживать, так что ему пришлось самому мыть тарелки после обеда и стелить себе постель. Всё это было явной демонстрацией того неудовольствия, с которым Великобритания смотрела на присутствие представителя ООН в Палестине. Этими действиями официальные лица в правительстве Его Величества ясно давали понять, что вплоть до истечения срока мандата британская корона не намерена делить свою власть в Палестине с Организацией Объединённых Наций или кем-либо иным.

В довершение всего сеньору де Азкарате пришлось пережить ещё один весьма неприятный момент. Не успел он вывесить на своей резиденции гордый флаг ООН, как со всех сторон раздались оглушительные винтовочные залпы. Бело-голубой флаг ООН напоминал по цветам и рисунку флаг сионистов, и иерусалимские арабы вообразили, что незадачливый дипломат украсил свой дом проклятым еврейским знаменем.

6 марта 1948 года в Палестину въехал представитель другого объединения наций. На своём джипе Фаузи эль Каукджи во главе автоколонны из двадцати пяти грузовиков пересёк Иордан по мосту Алленби, не встретив ни малейшего противодействия со стороны охранявших мост британских подразделений. Сэр Гордон Макмиллан, главнокомандующий британскими вооружёнными силами в Палестине, был в ярости. Он не мог позволить арабскому военачальнику открыто и нагло разъезжать по стране, в которой Британия всё ещё правила, Однако, с другой стороны, сэр Гордон не желал, чтобы английские солдаты гибли ради изгнания Каукджи из страны, которую им так или иначе предстояло покинуть. И поэтому сэр Гордон позволил Каукджи остаться в Палестине, взяв с него обещание «соблюдать закон и порядок».

Каукджи охотно дал такое обещание. Он и без того не торопился разворачивать военные действия. Он накапливал силы. В последние два месяца в Палестину регулярно прибывали люди из соседних арабских стран, и в распоряжении Каукджи уже было четыре тысячи солдат под ружьём — четыре полка, расквартированных в Галилее и в районе Наблуса.

— Я явился в Палестину, чтобы остаться здесь и сражаться до тех пор, пока она не станет свободным и единым арабским государством! — поклялся Каукджи. Подобно другим арабским лидерам, Каукджи заявил, что его цель — «сбросить евреев в море».

— Всё готово! объявил он. — Борьба начнётся, когда я дам сигнал.

Прибытие Каукджи в Палестину сразу же вызвало соответствующий отклик в Иерусалиме. До тех пор, пока евреям не довелось помериться с арабами силами в открытом бою, командиры Ҳаганы не решались перебросить часть людей из Галилеи на помощь Иерусалиму. Однако новый командующий иерусалимским гарнизоном Давид Шалтиэль пришёл к выводу, что если он не получит подкреплений, ему неизбежно придётся сократить зону, которую он в состоянии оборонять. По его мнению, трёх тысяч человек, находившихся в его распоряжении, было явно недостаточно, чтобы защищать город. Многие командиры Ҳаганы казались ему людьми недостаточно подготовленными и неподходящими для выполнения своих обязанностей. Шалтиэль попросил разрешения заменить их другими. Оружия в Иерусалиме было в обрез. Расквартированные в городе подразделения Эцеля и Лехи отказывались подчиняться командованию Ҳаганы. Взаимоотношения Ҳаганы с многочисленными религиозными общинами Иерусалима также оставляли желать лучшего. Благочестивые раввины были убеждены, что тысячи молодых евреев гораздо лучше послужат защите города, сидя в ешивах и молясь за победу, чем если возьмут в руки оружие или пойдут копать траншеи. Давид Шалтиэль поручил молодому дипломату Яакову Цуру переубедить раввинов. Казуистический диспут продолжался несколько часов.

В конце концов раввины согласились позволить своим подопечным проводить по четыре дня в неделю на строительстве фортификаций, остальные же три дня им надлежало читать псалмы и молить Бога даровать евреям победу[7].

Однако все эти трудности бледнели по сравнению с проблемой организации обороны, во-первых, еврейских поселений вокруг Иерусалима, во-вторых, осаждённого Еврейского квартала Старого города и, в-третьих, поташного завода на Мёртвом море, в сорока километрах от города (того самого завода, на территории которого Бен-Гурион узнал о результатах голосования в ООН). Почти треть людей Шалтиэля либо находилась на всех этих постах, либо осуществляла связь между ними. Шалтиэль решил убедить своё командование в Тель-Авиве отдать приказ, противоречивший указанию Бен-Гуриона, требовавшего ни в коем случае не оставлять ни пяди еврейской земли. Шалтиэль просил разрешения эвакуировать поселения с тем, чтобы перебросить оттуда освободившиеся части и сконцентрировать их в Иерусалиме.

«С нами, а не с арабами он имеет дело только потому, что мы, по его мнению, более надёжные клиенты», — сказал себе Нахум Стави, наблюдая, как сидящий перед ним британский майор нервно протирает очки. Подразделение этого майора было расквартировано в северо-восточной части еврейского Иерусалима, в комплексе зданий школы имени Шнеллера (сиротский приют, существовавший на немецкие пожертвования и конфискованный англичанами). Нахум Стави, один из офицеров Шалтиэля, только что объяснил майору, почему Ҳагане так важно обосноваться в этих зданиях и не дать им попасть в руки арабов.

[[7]] Раввины утверждали, что в тот день, когда учащиеся иешив перестанут изучать Талмуд и молиться, падёт Иерусалим. Я купил себе шляпу (это была одна из немногих вещей, которые ещё можно было достать в городе) и отправился убеждать учёных мужей. Они были непреклонны, но многие учащиеся, несмотря на запрет раввинов, записались в ополчение. — Прим. Яакова Цура.