– Пойду, остальных проверю.
Голота вышел из комнаты вместе с ним, ухватил за рукав.
– Ну, как полька в постели?
Андрей выдернул руку из цепких пальцев одессита.
– Отстань.
– Я же тебе говорил, она безотказная, наверное, фрицев каждый день ублажала.
Скоморохов схватил Голоту за грудки, прижал к стене.
– Не говори про неё так. У неё немцы мужа убили в тридцать девятом.
– Полегче, сержант, я всё понял. И не надо делать нервов, я не барышня, шобы мине у стенки тискать. Помнешь лапсердак, и как тогда Сене Голоте показаться фрицам на глаза?
Скоморохов ослабил хватку, примирительно сказал:
– Извини.
– О чем речь, сержант, Сеня добрый, Сеня всё прощает. – Голота взялся за дверную ручку. – Пойду Карапетяна с Милованцевым охранять, шоб фрицы им спать не помешали.
Скоморохов миновал прихожую, вышел на улицу. Порыв холодного ветра ударил в лицо, но Андрею показалось, что на него обрушился поток безмерного счастья. Он всё еще ощущал теплоту её тела, запах волос, слышал её страстные слова: «Анджей, любимый! Ты мой ангел!» Он не знал, кому предназначались слова Катаржины, ему или её покойному мужу, но знал, что в его очерствевшую от невзгод душу снова вернулась любовь.
Перед рассветом его разбудил Милованцев:
– Андрей! Похоже, что немцы уже рядом. Наблюдатель доложил, что заметил движение в лесу. За лесом стреляют. Скорее всего, наши подперли немцев, теперь они попрут на нас. В тылу тоже постреливают.
Скоморохов вскочил с пола, схватил автомат.
– Всем по местам! Я сейчас!
Он выбежал в прихожую, по лестнице взбежал на второй этаж, постучал в знакомую дверь. Когда она отварилась, перед ним стояла полусонная Катаржина в черном платье. Андрей обнял её за талию, быстро заговорил по-польски:
– Вам с Гюнтером надо спрятаться, скоро здесь может начаться бой!
– Хорошо, мы спрячемся в винном погребе под домом. Там крепкие каменные стены.
Скоморохов крепко прижал женщину к груди, горячо прошептал:
– Спасибо, ты сделала меня счастливым. Теперь и умирать не страшно.
Освободив её от объятий, он побежал вниз по ступенькам. Его снова ждал бой.
Немцы появились с рассветом. Неожиданности в этом не было. Их ждали. Чтобы предупредить появление неприятеля, за реку были отправлены разведчики. Они первыми столкнулись с передовым отрядом немцев и после короткой перестрелки отступили, чтобы предупредить своих. Следом за ними на окраине леса за рекой появились солдаты вермахта, но быстрой атаки не последовало. Милованцев предположил:
– Может, не рискнут идти на прорыв.
Скоморохов не согласился:
– Мы же в начале войны шли, а немцы вояки не хуже нас, хотя уже не те, что в сорок первом.
– Надо было взорвать мосты.
– Нельзя, нашей дивизии еще по ним наступать придется. Думаю…
Договорить Андрею не дал минометный обстрел немцев. Немцы били по позициям у моста и усадьбе. Три мины упали во дворе усадьбы. Первая «гостья» вреда не нанесла, а две других угодили в одну из хозяйственных построек и «студебеккер». Еще две мины взорвались рядом с особняком. Осколки ударили в стены и окна столовой. Звук взрыва и разбитого стекла заполнил комнату. Скоморохов, Милованцев и Карапетян успели пригнуться и спрятаться за мощной кирпичной кладкой стен, Голоте не повезло. Осколок угодил ему в грудь и голову. Андрей бросился к одесситу. Арсений лежал на спине с полузакрытыми глазами. Пробитая осколком шапка-ушанка валялась рядом. Скомарохов заметил, что крови ни на голове, ни на груди Голоты нет. Он встал на колени, склонился над товарищем. Арсений открыл глаза, пощупал грудь, голову, улыбнулся: