7
Путница
И вот Василиса Петровна, убийца, спасительница, одинокое дитя, уехала из дома в еловой роще. Первый день прошел, дом остался позади, а весь мир был перед ними. Шли часы, настроение Васи из боязливого стало легкомысленным, и она прогнала грусть подальше. Уверенная поступь Соловья унесет ее куда угодно. За полдня она оказалась от дома дальше, чем когда — либо бывала: все ямы, вязы и заснеженные пни были ей в новинку. Вася ехала, а потом замерзла и шла, Соловей подпрыгивал от нетерпения.
Так прошел день, зимнее солнце склонилось к западу.
В сумерках они нашли большую ель, снег сгрудился вокруг ее ствола. Сумерки делали снег голубым, было очень холодно.
— Здесь? — сказала Вася, слезая со спины коня. Ее нос и пальцы болели. Она выпрямилась и поняла, как затекло тело, как она устала.
Конь тряхнул ушами и поднял голову.
«Пахнет безопасно».
Вася все детство бегала по лесу, и зима была долгой, так что она умела выживать в лесу. Но ее сердце сжалось от мысли, что она будет одна этой холодной ночью и все следующие. Она высморкалась.
«Ты это выбрала, — напомнила она себе. — Теперь ты путница».
Тени обхватили лес руками, свет был сине — сиреневым, и все казалось ненастоящим.
— Останемся здесь, — сказала Вася, снимая с Соловья седло, она говорила увереннее, чем ощущала себя. — Я разведу огонь. Смотри, чтобы нас никто не съел.
Она убрала снег от дерева, пока не устроила снежную пещеру под ветвями ели, оставив участок голой земли для костра. Зимние сумерки быстро стали ночью, и было уже темно, когда она собрала достаточно хвороста. В озаренной звездами темноте до восхода луны она срезала пару веток ели, как ей показывал брат, и воткнула в снег, чтобы тепло от огня отражалось в ее укрытие.
Она разводила костры с тех пор, как могла держать кремень руками, но ей пришлось снять варежки, и ее руки замерзли.
Хворост загорелся, и заревел огонь. Она забралась в укрытие, и там оказалось холодно, но терпимо. Вода кипела с хвоей, чтобы согреть ее, черный хлеб с сыром утолил голод. Она обожгла пальцы, ее ужин подгорел, но она все сделала и гордилась.
Согревшись от костра и еды, Вася выкопала яму в размягченной от костра земле, насыпала туда углей из костра и накрыла ветвями ели. Она легла на них, укуталась в плащ и спальный мешок и обрадовалась, что стало теплее. Соловей уже дремал, уши были повернуты, словно он слушал ночной лес.
Веки Васи слипались, она была юной и уставшей. Сон был близко.
И тут она услышала сверху смех.
Соловей вскинул голову.
Вася встала на ноги и нащупала нож на поясе. Во тьме сияли глаза?
Вася не звала — она не была глупой — но смотрела на ветви ели, пока глаза не стали слезиться. Ее нож казался холодным и ужасно маленьким в ее руке.
Тишина. Ей показалось?
Смех раздался снова. Вася бесшумно попятилась, взяла пылающую головешку из костра и подняла ее.
Она услышала топот, а потом женщина упала в снег у подножия ели.
Или не женщина. Волосы и глаза существа были белыми, блестящая кожа — цвета зимней полуночи. Она была в плаще, но голова, руки и ноги были голыми. Огонь блестел красным на ее странном и милом лице, холод ее не тревожил. Ребенок? Женщина? Черт. Ночной дух. Вася и обрадовалась, и насторожилась.
— Бабушка? — осторожно сказала она, опуская головешку. — Проходите к моему огню.
Женщина выпрямилась. Ее глаза были бледными, как звезды, но губы скривились, как у ребенка.
— Вежливая путница, — бодро сказала она. — Стоило этого ожидать. Убери деревяшку, дитя, тебе она не понадобится. Да, я посижу с тобой у огня, Василиса Петровна, — и она опустилась на снег рядом с огнем и окинула Васю взглядом. — Давай! — сказала она. — Я пришла, так что предложи мне вина.
Вася после доли колебаний дала гостье свою флягу с медовухой. Она не хотела оскорблять существо, что будто упало с неба, но…
— Вы знаете мое имя, бабушка, — сказала Вася. — А я не знаю ваше.
Та все еще улыбалась.