Молох: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Мы принялись шмалить по потолку, стенам, но мутант оставался на шаг впереди. Камни и известняк сыпались нам на головы, в то время как Обходчик перепрыгивал от стены на потолок и обратно. В какое-то время нашу вагонетку как следует тряхнуло и я почувствовал дыхание доисторического зла у себя в волосах. Когда последняя обойма была отстреляна, воцарилась гробовая тишина. Вокруг клубы пыли. Кусок стены с шумом отвалился позади нас. Благо, друг друга не перестреляли перекрёстным огнём.

— Мы его убили? — первым подал голос Костя.

— Потом разберёмся — не выпускал я инициативы. — А пока погнали! Быстрее!

Дружно мы навалились каждый на свои рукоятки и погнали дрезину подальше от сумасшедшего перегона. Не прошло и минуты, как Проспект Славы встретил нас буднично, как ни в чём ни бывало. Я наблюдал за тем, как Мамонт выползала из вагонетки и направлялась в нашу сторону. Я понял, что ожидать следует наихудшего, когда лицо президента кардинально переменилось. Маска отвращения взирала на нас. Я глянул на Костю с Алей, на Ахмета, прижимавшего кулак ко рту. Моя рука угодила в липкое. Я повернул голову.

Чума не подал вида, как будто его вообще не существовало. Чулок же прижалась изо всех сил ко мне. На заднем сидение спокойно восседала Сашка. Выше плеч ничего не было. Из уродливого обрубка шеи до сих пор стекала тонкими ручейками кровь. Красная жидкость мерно заливала весь пол. Только я хотел встать, как позади в тоннеле разверзся крик насытившегося Сатаны, а тело девушки сократилось в предсмертных конвульсиях. Хотя какие, чтоб меня, предсмертные, когда Саша — труп уже как десять минут?!

Первым выпрыгивает из вагонетки Чума, за ним литовка. Я не успеваю. Безголовое тело валится на меня. Культя шеи смотрит в упор и шепчет. «Мерси боку», — повторяет фантомная голова. Сгустки крови заливают моё лицо, тело, руки, ноги. Глаза покрывают красным занавесом. И я чувствую её кровь у себя во рту. Определённо, у неё привкус железа.

Мамонт заверила, что опасных тоннелей вплоть до Волковской нас не ожидают. Труп Саши переправят следующим рейсом, а мы, дабы не вызывать подозрений вокруг безголового тела, тронулись дальше почти сразу после прибытия на Славу. Теперь последовали рокировки: Аля вместе с Ахметом осталась в первой дрезине. К ним же присоединился Чума. Во второй вагонетке к нам с Чулок подсел Костя.

— Шрамы затянутся — сказала, как по живому резанула, мне перед отправкой Мамонт. — Но чувство мести останется. Помни мой разговор про негласную казнь в подвале и задайся вопросом: «Оправдает ли она цель»?

— Оправдает. Нести в массы новую идею и, во имя неё, поверх старого строить новое — не в моих планах. Ты сама знаешь.

— Надеюсь, ты прав и не ошибёшься в самом себе. Вот, небольшой презент на прощанье.

Президент протянула мне свёрток газет, в которых было завёрнуто несколько поджаренных крыс. Я кивнул Мамонту, после чего она дала знак, чтоб мы трогались. Теперь я, вращая рукоятку, сидел близ Кости и попутно стирал с себя остатки крови. Когда мы подъезжали к тоннелю проспекта Славы, на котором, ко всему прочему, отсутствовало КПП, последняя капля кровинки слетела с моего лица. Только зубы оставались красными. Улыбнись я пошире, то меня было б не отличить от зомби или чёртова вампира, оставшегося, слава Богу, навсегда в фольклоре, в отличие от первого.

То расстояние, на которое мы потеряли уйму времени в городе, здесь под землёй пролетело незаметно. Полтора километра до Международной, оттуда столько же до Бухарестской, и ещё меньше до конечной точки. Меня не отпускало тревожное чувство, что на ближайшей станции на нас пчелиным роем повалятся тонны трупов. И в этот раз они не станут ничего делать, а заживо погребут, оставляя за тобой выбор: ждать, пока ты не умрёшь от жажды и изнеможения, или же задохнёшься от неописуемого запаха разложения. Вот опарыши заползают во все возможные поры, вгрызаются своими мутированными зубами в кожу. Заползают под неё, вылезают из глазных яблок, вьются в носу, вышибают зубы. Ногти, точно заводные, отлетают в стороны, и из них вьются новые твари. До тех пор, пока ты сам не становишься одним громадным червяком с костной системой, ибо кости не так просто переварить.

— Проезжайте дальше — спасли меня патрульные от дурных мыслей.

— Что там у тебя? — решил я срочно отвлечь себя, когда мы покидали пост. До станции оставалось полсотни метров, не больше. Вагонетка существенно сбавила ход.

— Депеша — ответил Костя, повертев в руках бумагу, которую юнец передавал до того патрульным. — О том, что мы вас переправляем за пределы КУ. Нас то с Алей в лицо знают, потому мы с вами. Так бы грош цена бумажке.

— Мне не послышалось, но ты сказал «КУ»? — прочла мои мысли Чулок.

— Купчинский Альянс. Так, всё, прибыли. Тише.

Представьте себя человеком, в один прекрасный день проснувшимся на другом конце света. Именно таким я себя и олицетворял, пока дрезина медленно катила нас вперёд. Международная — колонно-стеновая станция глубокого заложения. Оформление посвящено русскому авангардизму, как проконсультировал меня позже Костян. Про авангард я как-то давно слышал от чудаковатого купца на Садовой, когда тот мне пытался втюхать картину, на которой был изображён красный квадрат. «Она бесценна, — говорил он. — В давние времена пользовалась огромной популярностью». Но я понимал, что у продавца окончательно съехала крыша. Какой идиот станет наслаждаться видом красного квадрата? Может, в наше время найдутся такие, но раньше, по-моему, жили более цивилизованные люди.

Через каждые десять метров у края платформы к нам спиной стоял конвой. Обычно, по четыре человека. В руках казачьи шашки. Нельзя не обратить внимания на то, что люди одеты здесь одинаково — серый выглаженный костюм, напоминавший, скорее, мешок из-под картошки. Не хватало только номеров и букв на одеждах: специально для замены имени. А выглядело бы эффектно. «Щ-854, быстрее», — кричал бы конвоир на резидента, подгоняя того шашкой. «Сам виноват, что сабля тебе руку снесла», — улыбается эксплуататор и спешит на прежнее место, дабы кровь от культи не залила его с ног до головы. Надо же перед тираном отчитаться по поводу опрятности личной формы. Стоило гадать, на Звёздной царит нечто похожее, или же домыслы по поводу коммунизма — стереотип? Как в анекдоте о представлении русской семьи в глазах американской: сынок отпаивает водкой медведя, вывихнувшего ногу, дед стоит в очереди за талонами на талоны, а муж просит жену, пока та играет на балалайке, выключить атомный реактор, а то в доме стало слишком тепло.

Я встряхнул головой. Да, вот она — утопия. Мне хотелось поскорее убраться с Международной, но вагонетка, как назло, ехала медленно. Половина пути позади, а виды полулюдей-полуроботов утомили. Уж лучше б любоваться на провода и лампочки тоннеля, на пролетающие ответвления в неисследованные комнаты и новые переходы, на замурованные двери, за которыми может обитать всё, что только нарисует тебе твой больной разум. Мольбы мои были услышаны. Последние постовые преграждали путь на выезде со станции. Я смог получше разглядеть наблеск отточенные шашки, дошедшие сюда с царских времён. Первая вагонетка уже скрывалась в тоннеле, в то время как подошла наша очередь. Пока Костя возился с депешей, я поглядел на своё отражение в сабле. На меня смотрел прежний, забытый мною Молох, когда Рита ещё была жива. Взгляд, полный жизненной энергии, целеустремлённый, способный расхерачить любую гору, ставшей препятствием на тропе любви. «Всего доброго», — каменным голосом сказал патрульный, и отражение в сабле поменялось. Уставшее лицо с уродливыми шрамами молча наблюдало за мной по ту сторону отражения. И оно преследовало меня, пока мы пересекали очередной тоннель. Рельсы пробегали один за другим, как остатки моей жизни после гибели Риты. Я хотел убежать от всего, покончить с собой, как одинокий самурай, бредущий с войны по горам и равнинам, усеянным до горизонта цветами лотоса. Но перед тем прихватить с собой весь мир.

Мы всего ничего не доехали до Бухарестской, как дневальные на очередном КПП попросили выйти из дрезины и проследовать подсобными помещениями для более тщательной проверки. Тем не менее, вагонетка, следовавшая первой, укатилась без нас вперёд.

— Куда они? — спросила Чулок у Кости, когда нас, как зэков, конвоировали парни с карабинами: точь-в-точь, как у фанатиков в тоннеле Лесная — Выборгская. Кстати, знаете, откуда пошло слово «зэк»? А, точнее, «зэ-ка»? От арестантов, работавших в тридцатые года прошлого столетия на стройке Беломорканала. Звали рабов заключённые каналоармейцы, оттуда же пошло жаргонное сокращение. Минул век. Потому в современном контексте нынче уместнее «зэт» — заключённые тоннелеармейцы.

— Дальше. Аля с остальными подождёт нас на выезде со станции. Видимо, они не вызвали подозрений, в отличие от нас.

— Не вызвали? — чуть не сорвался я на фальцет. Ситуация начинала доставать. — Да там на лице одного Чумы написано, что он скрытый психопат убийца. А Ахмет? Не хочу показаться не политкорректным, но он то априори должен навести на мысли.

— Чёрт знает, что у них за система — пожал плечами Костян. — Я то родом со Славы, редко бываю в здешних краях. Но, поверьте, всё под контролем. Обычная формальность. Нас продержат минут пять-десять, и поедем по этапу. Тьфу ты! В смысле, следом.

Пять-десять минут, обещанные юношей, ушли только на бесконечные коридоры. Наконец, мы вышли на Бухарестскую, но снова свернули с неё в сторону. Я понял, куда нас вели, ибо местоположение комнат президентов и губернаторов станций были почти везде одинаковыми. Конвоиры попросили меня и Чулок пройти в апартаменты Рипли, в то время как солдафоны вместе с Костей остались снаружи. Естественно, оружие у нас на время изъяли.

В шикарной комнате, отделанной под царские покои, меня с литовкой встретила президент в компании троих бойцов с карабинами. Последние стояли неподвижно, точно гвардейцы у Букингемского дворца. Яркий свет непривычно резал глаза. Я не сразу разглядел Рипли. По сути, девушка мало чем отличалась от Мамонта. Наверняка, в довесок ещё ровесница. Но я сразу смекнул, что разговор о Ленине — кто он и с чем его едят, вряд ли состоится.

— Что вам здесь понадобилось? — просверлила дыру на нас своим взглядом Рипли. Вот тебе и на: ни ответов, ни приветов.

— Мы рабочие с Дунайского — не растерялась литовка. — Но живём на Обводном…

— Что-то вы не очень похожи на детей цветов — давила президент.