Марфа окаянная: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Подавленный собственными мыслями, он не услышал обращённого к нему вопроса и очнулся, озираясь, разбуженный неожиданной тишиной. Все смотрели на него.

   — Служба Великому Новгороду — честь великая, — вновь заговорил Иван Лукинич. — Не всякому бывает предложена. А убыток, что ж, убыток мы возместим, даже сверх того. Купечь ты опытный, а что оступился раз, с кем не бывает.

Неторопливая мягкая речь степенного посадника успокаивала, расслабляла. Клейс слушал, но никак не мог взять в толк, чего от него хотят.

   — Что молчишь? — нетерпеливо пробасил тысяцкий. — Домолчишься, гляди!

   — Ну, ну, Василий Есипович, не горячись, — промолвил Иван Лукинич. — Люди неглупые здесь собрались, столкуемся.

   — Я никак не понимать, — в растерянности произнёс Клейс. — Вину признаю, другой ошибки не быть никогда. Служить готов совестно, но...

   — Вот и ладно, — ласково перебил Иван Лукинич. — А служба вот какова. Ведаем мы, имеет зять твой брата на Москве и оружейник он в великокняжеских мастерских.

«Откуда прознали?» — поразился Клейс. Что-то такое он слышал, хотя зятевой роднёй не интересовался и сближения не искал, опасаясь долговых просьб.

   — Вели зятю на Москву ехать. Пусть брата повидает, чай, соскучились оба. А лучше, пожалуй, сам езжай. Когда Ананьин отбывает, Дмитрий Исакович?

После заутрени завтра же.

   — Вот с боярским посольством и езжает пускай.

   — Мудро, — кивнул Василий Есипович.

Клейс стоял разинув рот.

   — До княжьих бумаг его не допустят, — сказал Борецкий. — И пытаться не след. Однако оружейника окольно пускай повыспрашивает. Сколь изготовлено в этот год щитов и шлемов, наконечников копейных и стрельных, какой крепости кольчуга тамошняя, пробиваема ли стрелой и со скольки шагов. Уразумел?

   — Сия миссия, — прошептал Клейс, облизывая пересохшие губы, — есть не торгова, но шпионска.

Иван Лукинич устало вздохнул:

   — Называй как хошь. Но ежели суд в Новгороде Великом станет вершить княжий наместник с московскими воеводами, купцам немецким пояса затягивать придётся ой как туго. На пошлинах одних разоритесь.

Клейс Шове, привыкший принимать деловые решения обстоятельно, без спешки, теперь лихорадочно соображал, как ему поступить. Отказ приведёт к неминуемой огласке скандальной истории с поддельным сукном, к позору и краху. Согласиться — значило нарушить непреложный закон купеческого братства, строго-настрого запрещавший вмешиваться в политику из соображений личной выгоды. Риск огромный, грозивший тюрьмой или того хуже. Однако, если дело выгорит, а оно отнюдь не казалось сложным, Шове возмещал с лихвой все свои убытки и, что не менее важно, обретал властных покровителей в одном из важнейших торговых центров Европы.

   — Так что решил, купечь? — всё так же ласково спросил Иван Лукинич. — Послужишь господину Великому Новгороду?

   — Время торопит, — добавил Борецкий.

И Клейс Шове решился:

   — Что в моих силах, буду исполнить.

   — Сведения представь не позже Рождества, — не терпящим возражений тоном приказал Борецкий.

Клейс поклонился и обречённо шагнул к двери.

   — Погодь, — окликнул его тысяцкий. Жалобу свою заберёшь, али как?

Купец с мучительной гримасой схватил со стола собственноручно исписанный лист дорогой плотной бумаги. И, разодрав его в клочья, стремительно выбежал вон.

Глава вторая

аня проснулся засветло[15]. Прислушался. В тереме было тихо. Родня, гости, скоморохи, челядь наконец угомонились. Очередной пир умолк. Они, пиры эти, случались так часто в эту осень, что вконец измотали слуг, утомили матушку и ужасно надоели Ване, несмотря на обильные сладости и дорогие подарки.

Бабушка Марфа часто сажала Ваню подле себя во главе стола{5}. Внука любила до самозабвения и не могла, да и особенно не хотела этого скрывать. Был ещё внучок, Васенька, от младшего сына Фёдора, шестой годок всего. Того тоже любила нежно, а всё ж не как Ваню.

Думала когда-то, что навек ожесточилось, окаменело сердце. Была совсем молодой, когда у корельского берега опрокинула волна лодку с сыновьями-малолетками, Антоном и Феликсом[16]. Недоглядел муж, не успел спасти. Только через день выбросило на пенные валуны мальчишеские тела. Неподалёку, в монастыре Святого Николая, и отпели их. И погребли там же. Марфа металась тигрицей, искала виноватых. Открыто ярилась на отца, Ивана Дмитриевича Лошинского[17], седовласого богача, скупавшего за бесценок вотчины в Обонежье, — зачем, мол, купил злосчастную Золотицкую волость. Забыла, что это ей же был подарок. Мужа Филиппа, боярина, поехавшего осматривать новые земли и взявшего детей с собой, не простила до самой смерти его. Поверила слухам (не сама ли и пустила их?), что это корелы, зло умыслив против её детей, устроили в лодке течь. Послала дружину пожечь корельские деревни, потом одумалась, вернула с полпути.

[15] Ваня проснулся засветло. — Иван Дмитриевич Борецкий — сын посадника Дмитрия Исаковича Борецкого, внук Марфы Борецкой и Якова Короба. О его судьбе практически ничего не известно. Вероятно, после разгрома новгородского войска москвичами в Шелонской битве и казни отца Иван был удалён из дома Борецких, поскольку, когда в 1478 г. его бабка — Марфа Борецкая — была выслана из Новгорода, с ней в ссылку был отправлен внук, но не Иван, а его двоюродный брат Василий.

[16] Была совсем молодой, когда у карельского берега опрокинула волна лодку с сыновьями-малолетками, Антоном и Феликсом. — От брака с боярином Филиппом Марфа Борецкая имела двух сыновей — Дитона и Феликса, родившихся около 1430 г. и утонувших в Онежском озере в 1441 г. Дети были похоронены в Никольском Корельском монастыре, которому Марфа на поминание сыновей пожертвовала огромные земельные владения.

[17] Открыто ярилась на отца, Ивана Дмитриевича Лошинского... — Иван Дмитриевич Лошинский (конец XIV — первая половина XV в.) — новгородский боярин, богач, отец Марфы Борецкой. Своими трудами и удачными куплями земель нажил огромное состояние.