История Советского Союза. 1917-1991: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Народы Российской империи к началу двадцатого века находились на самых разных стадиях национальной интеграции: некоторые из них представляли собой примитивные скотоводческие роды, в то время как у других была уже собственная образованная интеллигенция и рабочий класс. Но во всех случаях современные социальные процессы — урбанизация, индустриализация, развитие торговли и распространение начального образования — приводили к обостренному росту национального чувства как среди собственно русских, так и среди других народов. Все большее число жителей империи вынуждено было решать вопрос: кто я прежде всего — подданный России или своей малой родины? От ответа зависели выбор языка и культуры, карьера, нередко вероисповедание.

Еще острее этот вопрос поставили революционные события 1917 г. Марксизм не содержал готовой формулы решения национального вопроса. Сам Маркс был склонен недооценивать эти проблемы. Он считал, что индустриально развитые нации Европы, по крайней мере в те времена, обладали естественным правом выступать от имени мирового пролетариата. Национальная специфика в его глазах имела значение куда меньшее, чем собственно экономическая.

Из всех оттенков европейского марксизма Ленин избрал промежуточную позицию. Он не разделял мнения австрийских марксистов Отто Бауера и Карла Реннера о нациях как об исторически перманентных общностях. По мнению Ленина, существование наций и других социальных образований было обусловлено экономическими законами. С другой стороны, Ленин не соглашался и с точкой зрения Розы Люксембург, в соответствии с которой сразу же после социалистической революции нации должны слиться в единую мировую общность. Подобно другим марксистам, Ленин был склонен недооценивать национальное сознание как социальную силу. Но все же он прекрасно понимал, что в условиях, сложившихся в 1917 г., стремление бывших подданных Российской империи к независимости делало их мощными потенциальными союзниками. Опыт Австро-Венгерской империи заставил Ленина осознать роль, которую национальные чувства играют в революции, названной им “буржуазной”.

Во время первой мировой войны на Ленина очень сильное впечатление произвел и революционный потенциал колониальных народов, особенно азиатских. В своей работе “Империализм, как высшая стадия капитализма” Ленин пришел к выводу, что теперь классовая борьба идет на международном уровне и колониальные народы в целом подвергаются эксплуатации со стороны промышленно развитых государств Европы и Северной Америки. Из этого следовало, что на данной стадии исторического развития революционным стал лозунг национального самоопределения. В наибольшей степени это было истинным для России, где всячески следовало поощрять нерусских подданных империи к свержению угнетателей, побудить их взять собственную судьбу в свои руки, даже — в силу необходимости — под руководством национальной буржуазии.

Таким образом, Ленин осознавал реальность и силу национальных чувств. Вместе с тем он считал, что в конце концов они все же второстепенны. Ленин всегда верил, что этот “конец концов” близок, и потому для его взгляда на национальный вопрос была характерна двойственность. Та же двойственность отличала и его послеоктябрьскую национальную политику. По мысли Ленина, народам бывшей Российской империи нужно было дать возможность либо провозгласить свою полную независимость, либо войти в Советскую Россию в качестве ее составной части. Промежуточные варианты он вообще не рассматривал. На деле же, однако, случилось так, что большинство народов в 1917 г. избрало не полную независимость и не окончательную ассимиляцию Россией, но либо форму мелкой ассоциации, либо автономный статус внутри многонациональной федерации.

В этом существенном пункте большевики не попадали в той общих чаяний народов России. Более того — мировая революция так и не началась, и Ленин не мог предложить народам истинный интернационализм. Единственное, что он мог сделать, — это предоставить им возможность войти в состав многонационального государства, где русские преобладали количественно, господствовали в администрации и где доминировали русский язык и культура. Не обладая таким средством самозащиты, как федеральная структура, народы России оказывались перед опасностью полной русификации. Это было то самое зло, против которого они боролись при царе, не без участия самого Ленина. Опасность эта усугублялась теорией большевизма, где национальная независимость рассматривалась как второстепенная по отношению к “пролетарскому интернационализму”. Ленин часто повторял, что задачей пролетарской партии является самоопределение “пролетариата внутри каждой нации”, а не национальное самоопределение как таковое.

Столкнувшись с этой дилеммой, правительство большевиков с самого начала было вынуждено искать компромисс. На деле они приступили к созданию федеральной структуры управления, отвергавшейся ими в теории. В “Декларации прав трудящегося и эксплуатируемого народа” (январь 1918 г.) дано ясное определение нового советского государства как “федерации советских национальных республик”. Тогда это было, конечно, всего лишь декларацией, так как большевики не контролировали большую часть бывшей империи, где предполагалось создание национальных республик. Федерация была делом будущего и более желательна, чем дезинтеграция. Тем не менее само применение этого слова имело далеко идущие последствия. Оно хорошо сочеталось с “Декларацией прав народов России” (2 ноября 1917 г.), где провозглашались равенство и суверенность всех народов страны, ликвидировались все национальные привилегии и запреты и провозглашалось право наций на самоопределение “вплоть до отделения и создания независимых государств”.

Для разрешения многочисленных и деликатных национальных проблем был создай Народный комиссариат по делам национальностей (Наркомнац) во главе со Сталиным. Наркомнац выступал посредником в межнациональных конфликтах и вырабатывал рекомендации для большевистской политики по отношению ко всем нерусским. Поскольку все большее количество народов попадало под власть советов, постольку и Наркомнац становился инструментом реального политического влияния. Во главе его стояла “коллегия”, своего рода большой комитет, в котором заседали выборные от различных народов представители. Таким образом, Наркомнац детально сопоставлял и суммировал мнения различных народов, а равно и проводил принятые решения в жизнь.

Всякий раз, когда самоопределение наций вступало в противоречие с “пролетарским интернационализмом”, предпочтение отдавалось последнему. Это заметно даже на примере Финляндии, бывшей российским протекторатом в течение всего лишь ста лет. Действительно, когда несоциалистическое правительство Финляндии под руководством Свинхуфвуда провозгласило независимость, советское правительство в Петрограде признало ее. Но в то же самое время оно поддерживало восстание красных внутри Финляндии, имевшее целью посадить в Хельсинки просоветское правительство. Восстание было подавлено после подписания в Брест-Литовске мирного договора, когда германские войска выступили на стороне белофиннов. Во время восстания стала очевидна опасность, которая впоследствии будет возникать снова и снова: красные повстанцы воспринимались местными жителями как проводники русификации. Им оказывали такое сопротивление, как иностранным оккупантам.

История Эстонии, Латвии и Литвы во многом повторяет финскую. Национальные советы Эстонии и Латвии воспользовались советской декларацией прав народов и объявили о независимости от России. Это привело лишь к их аресту Красной гвардией, которая установила советский режим. Он был, в свою очередь, сметен германскими войсками, оккупировавшими эти страны в соответствии с Брест-Литовским мирным договором. После поражения Германии в ноябре 1918 г. национальные движения трех прибалтийских стран начали борьбу за образование независимых республик. Борьба эта велась на два фронта — против Красной Армии и местных социалистов (особенно сильны они были в Латвии). В этой борьбе победили национальные движения, получившие лишь незначительную помощь от нерегулярных немецких частей и от британского флота. Последний был отправлен туда с целью освободить регион и от немецкого, и от российского влияния. Таким образом Эстония, Латвия и Литва стали независимыми республиками, каковыми и оставались до 1940 г.

Независимость Польши от России к моменту прихода большевиков к власти была уже fait accompJi[7], поскольку Царство Польское (русская часть Польши) было полностью оккупировано германскими войсками с 1915 г. Признание нового государства было чистой формальностью. Но в 1920 г. проблема возникла вновь, так как польский лидер Пилсудский принял решение вторгнуться на Украину и вновь присоединить к Польше земли, бывшие в ее составе до разделов в конце восемнадцатого века. Первоначально полякам сопутствовал успех, и они даже захватили Киев. Но Красная Армия, одержав победу над Деникиным, перегруппировалась и смогла изгнать с Украины польские войска. Вслед за тем встал вопрос: должна ли Красная Армия, воспользовавшись стремительностью своего наступления, вторгнуться в пределы собственно Польши и установить в Варшаве советскую власть. Мнения советских лидеров разделились, причем весьма знаменательно, как именно. Троцкий занял безукоризненно интернационалистскую позицию. По его мнению, социалистическая революция должна была стать плодом усилий самих польских рабочих. Вторжение же Красной Армии лишь убедит поляков в том, что русские возвращаются, хоть и под другим знаменем, но для того, чтобы оккупировать их страну и править ею, как прежде. Ленин придерживался противоположной точки зрения — он полагал, что обстоятельства вновь благоприятствуют мировой революции: вдохновленные героической борьбой Красной Армии против буржуазии и помещиков, польские рабочие восстанут и сбросят правительство. Вслед за тем революция должна распространиться на Германию и, может быть, на остальную Европу. На краткий опьяняющий миг вернулись мечты октября 1917 г.: в Москве дожидался Польский Временный революционный комитет, возглавлявшийся социал-демократом Мархлевским. Он готовился принять бразды правления в Варшаве (эти факты стали достоянием гласности в 1944–45 гг.). В то же время Сталин засел за разработку планов создания суперконфедерации советских республик, куда должны были войти Польша, Венгрия и Германия.

Польская кампания ознаменовалась окончательным возвращением части старого офицерского корпуса в новую Красную Армию. Генерал Брусилов, возможно, самая значительная фигура среди бывших царских командиров и человек, несомненно, не имевший ничего общего с коммунистами, опубликовал в “Правде” воззвание, где призывал офицеров забыть несправедливость, которую им пришлось вынести. Теперь офицеры, писал Брусилов, обязаны всеми силами защищать “возлюбленную Россию” и отдать свои жизни в борьбе с чужеземными захватчиками, которые могут принести отечеству неисчислимые бедствия. Многие его товарищи-офицеры откликнулись на призыв.

И теперь, когда всех должно было встревожить возрождение русского национализма под коммунистической личиной, интернационалист Карл Радек предложил готовое оправдание: “Поскольку Россия является единственной страной, где власть взял рабочий класс, рабочие всего мира должны теперь стать русскими патриотами”. Разумеется, слова Радека были всего лишь продолжением тех аргументов, которые Ленин использовал для оправдания Брест-Литовского мирного договора: они знаменовали одну из стадий постепенного зарождения доктрины “построения социализма в отдельно взятой стране”.

Кончилось дело тем, что Красная Армия Варшаву взять не смогла. Это вызвало среди большевиков споры — даже более жаркие, чем прежде (Троцкий обвинял в поражении Сталина, не соблюдавшего субординации). Ленин, однако, подвел итог этим спорам, заявив, что поляки действовали не как социалисты и революционеры, но как империалисты. Революция в Польше, которую, по словам Ленина, так ждали большевики, не произошла. Рабочие и крестьяне, обманутые Пилсудским, защищали своего классового врага, позволив солдатам Красной Армии голодать, нападали на них из засады и убивали.

На деле же война 1920 г. показала, что Советская Россия была готова выйти на мировую сцену как новая великая держава, обладающая традиционно сильной армией, и что соседи именно так будут воспринимать ее действия, несмотря на то, что предлогом послужит оказание братской пролетарской помощи. Двусмысленность советской “братской помощи” сохранялась вплоть до появления “доктрины Брежнева”.

Непосредственным результатом войны стало чрезвычайно благоприятное для Польши установление границы. В соответствии с Рижским договором 1920 г. к Польше были присоединены территории, населенные крестьянами преимущественно украинского и белорусского происхождения. До 1939 г. граница проходила лишь немного восточнее столицы Белорусской Советской Республики — Минска.

Украина являет пример национального движения, и в дореволюционной России игравшего немаловажную роль. После 1917 г. в это движение влились новые силы. В девятнадцатом веке украинский национализм был развит очень слабо, что отчасти объясняется правительственными репрессиями. Несколько оживленнее националистические настроения были на границе с Австро-Венгрией, где власти относились к нему более терпимо. Революция 1905 г., ослабление национальных ограничений и появление украинской городской интеллигенции привели к своеобразному расцвету национализма. Тем не менее сохранялось положение, когда подавляющее число говорящего по-украински населения было крестьянами, а в городах ощущалось чрезвычайно сильное влияние русской, еврейской и польской культур. Промышленные рабочие в большинстве своем были русскими. Это прежде всего относится к новым индустриальным центрам — Харькову (самый большой город на Украине), Кривому Рогу и Донбассу. В целом на востоке Украины русских было больше, чем на западе.

После февральской революции в Киеве собралась Центральная Рада (по-украински “совет”), избранная вполне произвольно (но не более, чем советы того же времени в России). В выборах принимали участие в основном городские жители, причем те из них, кто считал себя украинцем. В июне после неудачных переговоров с Временным правительством Рада издала “Универсал” (старый казацкий термин) и провозгласила создание “Автономной Украинской Республики”. Это произошло под давлением Украинского воинского съезда, представлявшего украинских офицеров и солдат, бывших императорских военнослужащих. Они собрались на площади Св. Софии в Киеве и постановили не расходиться до тех пор, пока постановление об автономии не будет принято летом 1917 г. собиралось великое множество различных съездов, представлявших все слои украинского общества: крестьянские общины, сельскохозяйственные кооперативы, земства и горожане, университеты и школы, госпитали и армейские части. Все они гордо говорили только по-украински и демонстрировали приверженность традициям, отличным от русских. На деле имело место взрывоопасное формирование украинской нации, искавшей и утверждавшей свою общность в этом множестве организаций и митингов, подобных тем, в каких участвовал тогда же российский рабочий класс. Однако в среде украинцев-горожан преобладало не социальное, но национальное сознание. Остается неясным, можно ли сказать то же о крестьянах, многие из которых разделяли обиды и чаяния своих российских соседей и жаждали прежде всего земли. После Октябрьской революции Рада, снова поддержанная Украинским воинским съездом, провозгласила создание Украинской Народной Республики (III Универсал от 7 ноября 1917 г.). Рада пообещала в ближайшее время провести земельную реформу и созвать Украинскую конституционную ассамблею. На этой стадии Рада вовсе не настаивала на полной независимости от Советской России — украинские интеллектуалы всегда воспринимали себя как часть России, но хотели быть самоуправляемой частью. Однако вскоре между Петроградом и Киевом начались ожесточенные споры. В Киеве и других украинских городах независимо от Рады были созданы советы рабочих и солдатских депутатов. Благодаря характерному для крупных украинских городов этническому составу населения в этих советах преобладали русские. Верные Раде войска разогнали некоторые советы. Точно так же большевики поступали со своими оппонентами в других частях бывшей Российской империи. Но национальные чувства украинцев были столь сильны, что даже советы не составляли в этом смысле исключения. Поэтому, когда в декабре в Киеве начал работу Всеукраинский Съезд Советов, его большинство оказалось во всех отношениях небольшевистским. Напуганные этим, большевики отозвали своих представителей и организовали альтернативный съезд в Харькове, где они могли быть уверены в поддержке со стороны российского рабочего класса. Таким образом, и на Украине большевики стали проводниками политики русификации.

Так на Украине была подготовлена сцена для драмы гражданской войны, и действующие лица — красные войска и украинские военные формирования — заняли свои места. Красные смогли захватить Киев, прежде чем германская оккупация Украины в марте 1918 г. приостановила на время борьбу.

На протяжении следующих двух с половиной лет Украиной управляли по меньшей мере восемь разных правительств. Ни одно из них не могло не то что объединить страну, но даже получить поддержку большинства населения. Это было не только результатом разнородности сил, имевших в регионе свои интересы, но также следствием столкновения интересов разных групп населения. Удивительно, что ни немцы, ни поляки, ни белые армии Деникина (они сокрушили украинскую автономию) не смогли получить массовую поддержку. Но еще удивительнее то, что стабильной поддержкой не располагала и Рада или возникшее Позднее украинское националистическое правительство Петлюры. Это стало возможным потому, что, как признавал впоследствии лидер Рады Винниченко, Рада не сумела заручиться поддержкой крестьян путем проведения решительной земельной реформы. Кроме всего прочего, большинство украинских деятелей было крестьянами, для которых аграрный вопрос имел по меньшей мере такое же значение, как национальный: любой, кто игнорировал их интересы, лишал себя жизненно важной для него поддержки. Похоже, дело обстояло именно так, поскольку украинские крестьяне горячо поддерживали Махно, вождя анархистов. Вероятно, он был более внимателен к их нуждам, но и он не мог создать стабильное и прочное правительство. Ему мешало отсутствие широкой поддержки в других слоях населения.

Не располагая единодушной поддержкой крестьянства, украинские националисты не могли рассчитывать получить таковую со стороны русских, предпочитавших московское правительство киевскому. Тем более нечего было надеяться на евреев, которых Петлюра оттолкнул жестокими погромами. Таким образом, в час своей очевидной победы украинское национальное движение потерпело поражение, и со временем красные смогли окончательно закрепиться в Киеве.

Тем не менее краткий и бурный период независимости Украины имел последствия для победоносных украинских большевиков. В октябре 1919 г. Центральный комитет Украинской коммунистической партии был упразднен, и она стала подчиняться непосредственно Москве. Но многие украинские коммунисты не признали это решение. Они резко протестовали и добились от Ленина жесткого осуждения великорусского (т.е. московского) шовинизма. Он рекомендовал Украинской коммунистической партии образовать вместе с боротьбистами (украинские эсеры) коалиционное правительство и дал членам партии указание решительно бороться со всеми препятствиями против “свободного развития украинского языка и культуры”. Для этого Ленин, в частности, предлагал сделать обязательным наличие в штате любого административного учреждения определенного числа лиц, говорящих по-украински, а знание украинского языка обязательным условием поступления на государственную службу.

Имея такое правительство, Украина в 1920-х гг. пережила действительно невиданный расцвет культуры, языка и образования. Но этот расцвет не мог не быть хрупким, так как система жесткого подчинения Москве осталась неизменной.

Нечто похожее произошло и в Белоруссии, где достаточно небрежно были проведены выборы сразу двух рад — в Минске и в Вильнюсе. На время они объединились и под защитой германского оружия провозгласили независимость (после подписания Брест-Литовского мирного договора). После ухода германских войск в ноябре 1918 г. Белорусское государство прекратило свое существование, а его территория была по Рижскому мирному договору поделена между Польшей и Советской Россией. Как и в случае с Украиной, краткий период непрочной независимости лег в основу националистических мифов.

Народы Закавказья отделились от России не столько по желанию, сколько благодаря стечению обстоятельств, отторгнувших их от империи. Три наиболее крупных народа этого региона — грузины, армяне и азербайджанцы — имели между собой мало общего. Азербайджанцы — мусульмане, остальные — христиане. Но если грузины были оседлым народом, состоявшим из крестьян и аристократии (5% населения были дворянами), то среди армян имелось значительное число изворотливых и преуспевающих купцов, которые в большинстве жили за пределами собственно Армении; их недолюбливали, как это обычно случается с удачливыми иностранными предпринимателями. В большинстве крупных городов Закавказья имелось значительное русское меньшинство — администраторы, специалисты с высшим образованием и рабочие.

Все три закавказских народа имели друг к другу территориальные претензии. В особенности армяне и азербайджанцы — их отношения можно охарактеризовать как взаимные жестокость и насилие. Многочисленные местные националистические и социалистические партии желали ослабления жесткой российской власти, но никто, за исключением исламистских движений, не искал отделения от России. Все три народа боялись и ненавидели друг друга, а армяне вообще жаждали защиты России как гарантии от повторения чудовищных массовых убийств армянского крестьянства, учиненных турками в 1890-х гг. и в 1915 г.

Если принять во внимание все, сказанное выше, то едва ли покажется удивительным провал всех попыток создания Закавказской федерации в 1917–18 гг. Всё три народа пошли каждый своей дорогой, и все они искали вооруженной поддержки извне. Грузины обратились сначала к немцам, потом к англичанам; азербайджанцы просили того же у своих мусульманских друзей-турок; армяне прибегли к помощи белых под командованием Деникина, который, будучи глух к национальным чувствам, сам в конце концов искал поддержки у ненавидимой армянами Турции.

Немцы, турки и Деникин в конце концов сами оказались побежденными; англичане ушли, и три республики стали открытыми для проникновения Советской России. Армения и Азербайджан были ослаблены внутренними конфликтами и территориальными претензиями друг к другу и в 1920 г. были вновь присоединены к России. Для этого большевики использовали метод, опробованный ими в Финляндии и Прибалтике: военное вторжение сочеталось с восстанием местных красных. Азербайджан был особенно уязвим, поскольку там существовала большая колония русских рабочих на бакинских нефтепромыслах. Армения же была ослаблена нападением Турции.

Грузинская республика была в некоторых отношениях более серьезным противником. Это единственное закавказское государство имело стабильное правительство под руководством меньшевика Ноя Жордания. Правительство провело земельную реформу и благодаря этому получило широкую поддержку крестьянства. Тем не менее Красной Армии после вторжения в Грузию в феврале 1921 г. потребовалось чуть больше месяца, чтобы подавить упорное сопротивление. У Ленина были сомнения относительно выбора времени вторжения, к тому же он требовал проведения более мягкой оккупационной политики в Армении и Азербайджане. В это время сама Россия находилась в преддверии Новой экономической политики, и Ленин понимал, что грубые коммунистические методы должны вызвать повсеместное возмущение. Он призывал проводить особую политику по отношению к “грузинской интеллигенции и мелким торговцам” и даже говорил о возможности компромисса с меньшевиками Жордания. Из этого ничего не вышло, но не только из-за ошибок Ленина. Сталин жаждал установить у себя на родине жесткий режим, что, как мы увидим впоследствии, привело к прямому конфликту с Лениным.

Взаимоотношения большевизма с исламом были противоречивыми. Разумеется, атеизм марксистов несовместим со строгим монотеизмом ислама в принципе. Тем не менее многие политически активные мусульмане примкнули к тем или иным социалистическим течениям за последние десять лет перед революцией. Отчасти это объяснялось сугубо прагматическими соображениями: после событий 1905 г. мусульмане увидели в социализме политическое течение, способное организовать подпольную партию, мобилизовать массы и создать реальную угрозу правительству их угнетателей. Привлекала их и возможность получения международной помощи. Но было и еще одно соображение основополагающего значения, сделавшее возможным принятие социалистических идей мусульманской интеллектуальной элитой: социалистическая теория обещала им братство и равенство всех народов и солидарность в борьбе с западным империализмом. Представитель радикальной интеллигенции татар Поволжья Ханафи Музаффар предсказывал, что коммунизм объединит все мусульманские народы: “Как и коммунизм, ислам отвергает узкий национализм”!

[7] Fait accompli — (фр.) — решенное дела