Война ускорила процесс обособления рабочей аристократии. Высококвалифицированные рабочие, особенно те, кто был занят на важных военных производствах, освобождались от службы в армии, получали высокую зарплату, обеспечивались неплохими продовольственными пайками и могли покупать товары по фиксированным ценам. Средняя заработная плата между 1938 и 1944 гг. увеличилась на 75%, но максимальная, если судить по официально опубликованным данным, выросла почти в три раза.
Реально все рабочие обеспечивались продовольствием в достаточном для выживания количестве через систему ОРСов (Отдел рабочего снабжения), чьи магазины находились прямо на предприятиях. Но те, кто не входил в эту категорию, сталкивались подчас с огромными трудностями. В обычных магазинах продовольствие зачастую отсутствовало, а цены на колхозных рынках были пугающе высокими. Александр Верт, прибывший в Москву в июне 1942 г., узнал, что килограмм хлеба на рынке стоит 150 р. (больше средней недельной заработной платы). Продукты первой необходимости и сахар были большой редкостью, а картофель и овощи вовсе недоступны. Широко распространилась цинга, особенно среди тех, кто имел продовольственную карточку второго (служащие) и третьего (иждивенцы) класса. Даже в буфете Большого театра не было ничего, кроме воды по три копейки за стакан. (При этом иностранная колония и русские, имевшие привилегии, по-прежнему хорошо снабжались продовольствием.)
Владимир Буковский, чьи родители были журналистами, рассказывает, что в очередях за мукой приходилось иногда стоять по нескольку дней: номер стоявшего в очереди писали у него на руке химическим карандашом, и каждое утро и вечер следовало являться на перекличку. В таком положении для выживания чрезвычайно важны были неформальные связи. В темные дни октября 1941 г. Анатолий Федосеев, мастер электролампового завода в Новосибирске, получал в день 600 г. черного хлеба, но при этом заключил договор с сельскохозяйственным институтом о проводке сети, где ему платили натурой: каждое воскресенье он получал за работу полмешка картофеля и капусты.
Понятно, что положение в сельском хозяйстве было ужасающее. В момент максимального продвижения немцев в глубь советской территории страна лишилась земель, где произрастало 38% зерновых, половина технических культур и более 87% сахарной свеклы. Скот еще можно было эвакуировать, хоть и не без потерь, но растения вывезти невозможно. Не было ни времени, ни техники для того, чтобы освоить новые сельскохозяйственные угодья, и потому для удовлетворения своих нужд в сельскохозяйственной продукции стране приходилось рассчитывать только на старые посевные площади. Большинство работоспособных мужчин, занятых в сельском хозяйстве, теперь воевали. В 1943 г. в колхозах осталась лишь треть рабочей силы сравнительно с 1940 г. Их заменили женщины, молодые люди допризывного возраста, старики и даже те, кто раньше считался инвалидами. Федор Абрамов, один из самых честных и здравомыслящих писателей-деревенщиков, описал, к чему все это привело в одной деревне, затерянной в далеких северных лесах:
“Гнали стариков, рваных-перерваных работой, подростков снимали с ученья, девчушек сопленосых к ели ставили. А бабы, детные бабы — что они вынесли за эти годы! Вот уж им-то скидки не было никакой — ни по годам, ни по чему другому. Хоть околей, хоть издохни в лесу, а в барак без нормы не возвращайся. Не смей, такая-разэдакая! Дай кубики! Фронт требует! И добро бы хоть они, бедные, пайку свою съедали, а то ведь нет. Детям сперва надо голодный рот заткнуть”.
Столь немногочисленные работники должны были обходиться лишь немногими машинами — мы уже видели, что случилось с тракторной промышленностью, — или машинами явно плохого качества, а также считанными механиками для того, чтобы обслуживать и ремонтировать технику.
Потому нечего удивляться катастрофическому падению производительности сельского хозяйства. Сбор зерновых с 95,5 млн. тонн в 1940 г. упал в 1942 и 1943 гг. до 30 млн. тонн. Поголовье крупного рогатого скота уменьшилось вдвое, в то время как число свиней с 22,5 млн. в 1940 г. упало в 1942 г. до 6,1 млн.
Государство ответило на этот кризис частично ужесточением своей принудительной политики, частично — некоторыми послаблениями. В колхозах минимальная выработка на трудодень была повышена до 50%. Принудительные конфискации не были увеличены, но ввиду общего падения производительности это означало, что обложение становится еще тяжелее. Понимая это, власти на деле сквозь пальцы смотрели на недовыполнение этих норм. Государство понимало, что голое насилие вызовет обратный эффект. Было отменено большинство постановлений, запрещавших производство сельскохозяйственных продуктов на приусадебных участках и продажу их на рынках. В результате возник процветавший, как мы видели, но чрезвычайно дорогой частный рынок. По пути из Мурманска в Москву летом 1942 г. Александр Верт на каждой железнодорожной станции видел крестьянок, продававших разнообразную пищу. Деньгам они предпочитали натуральный обмен. Цены были так высоки, что многие пассажиры сильно негодовали по этому поводу. Это было легализацией “мешочников” времен гражданской войны. Разумеется, то вознаграждение, что получали крестьяне, оплачивалось тяжким трудом: обработкой своего участка можно было заняться, только выполнив колхозные задания. Многие городские рабочие несли такое же двойное бремя, поскольку по. вечерам и в выходные дни они вынуждены были обрабатывать выделенные им огороды. Так некоторые рабочие снова вернулись к занятию земледелием, которое они не так давно оставили.
Общим результатом этих процессов стало ослабление коллективной структуры сельского хозяйства. Доход, который можно было получить на рынке, был настолько высок, что многие крестьяне работали на коллективных полях с очень большой неохотой. Чтобы выйти из этого положения, некоторые председатели колхозов передавали большую часть работ звеньям. Звено состояло обычно из дюжины — или около того — крестьян, обычно связанных между собой семейными узами, которые несли полную ответственность за выделенный им участок земли в течение всего годичного цикла полевых работ, сдавали продукцию с него по принудительным государственным нормам и получали возможность продать оставшееся или использовать для собственных нужд. Такие звенья работали обычно производительнее, отчасти потому, что были материально заинтересованы в результатах своего труда, но в основном потому, разумеется, что у них не оставалось теперь ни малейшей возможности сжульничать за счет коллектива. Теперь ответственность за весь производственный процесс лежала на них самих. Вдобавок к тому в некоторых колхозах молчаливо разрешалось отдельным крестьянским семьям брать часть общественного поля и работать там совершенно независимо. Им даже передавались общественные сельскохозяйственные орудия, скот и удобрения. Поскольку продовольствие производилось и продавалось, лишних вопросов никто не задавал.
Потому в целом во время войны труд крестьян был невыносимо тяжелым. С точки зрения же партии, однако, явным отступлением от ее линии было то, что многие крестьяне стали относительно зажиточны и даже надеялись, что колхозы будут распущены и восстановлено частное землевладение.
Наверное, самыми несчастными из всех советских граждан оказались те, кто попал в плен к немцам. Немцы считали их “недочеловеками”, сгоняли в концентрационные лагеря и предоставляли им умирать там от голода и болезней, не освобождая при этом от физического труда. Отношение к ним советского правительства было столь же безжалостным: оно приравняло плен к предательству и отказалось подписать Женевскую конвенцию о военнопленных. Таким образом, Красный Крест не имел возможности переправлять им письма и посылки из дома. Больше того, те, кому удалось бежать из плена, и те, кто смог выйти из окружения, сразу же подвергались строгим допросам НКВД. Многие попали в лагеря, некоторых даже расстреляли как шпионов. Но отношение к ним со стороны властей этим не ограничивалось. Когда в феврале 1943 г. Харьков был вновь освобожден Красной Армией очень быстро, Александр Верт видел истощенных советских военнопленных, “освобожденных” из немецких лагерей, но все еще живущих там. Им просто некуда было идти. Их никто не кормил. Местных жителей они совершенно не интересовали — у тех было по горло собственных проблем. Да и кто мог поручиться, что этих военнопленных немцы не оставили как шпионов.
Учитывая все это, не следует удивляться, что большое число советских военнопленных искало спасения, поступая на службу в немецкую армию. В советской печати их называют “предателями”, но применительно к людям, от которых отказалось их собственное правительство, это определение кажется по меньшей мере сомнительным. В разное время в различных подразделениях армий Оси служило около миллиона советских военнопленных, обычно очень небольшими группами. Это произошло после того как Гитлер отказался санкционировать создание славянских национальных военных формирований (при этом он допустил существование казачьих и кавказских частей).
На первый взгляд вызывает удивление то, что среди офицеров, с которыми обе стороны обращались гораздо лучше, также нашлось немало людей, выражавших желание сражаться на стороне немцев. Они даже готовы были поднять армию на восстание и сбросить советскую власть. Их вождь — генерал Андрей Власов, один из героев советского зимнего контрнаступления под Москвой. Немцы захватили его в плен летом 1942 г., когда он находился на северном фронте. Помимо сражения под Москвой, он имел горький опыт отступления в первые месяцы войны, когда армия была деморализована, а сталинский режим продемонстрировал не только свою жестокость, но и некомпетентность. Эти впечатления должны были усилиться обстоятельствами его пленения, поскольку его армия была просто брошена верховным командованием и не было предпринято никаких попыток оказать помощь, чтобы она смогла пробиться из окружения.
Власов был типичным представителем Красной Армии, прошедшим путь от рядового до высших командных постов. Будучи по происхождению крестьянином, он сражался в рядах Красной Армии во время гражданской войны. Позже он получил образование и стал “красным командиром”. Его отца “раскулачили”, однако это не всегда негативно отражалось на судьбах членов семьи раскулаченного. Так или иначе, но в 1930 г. Власов стал членом партии. В своем воззвании, обращенном к солдатам и мирным жителям, — оно распространялось в 1943 г. в прифронтовой зоне — Власов объяснял, почему он принял решение перейти на сторону Гитлера. Власов писал, что большевики не выполнили своих обещаний, данных народу, что он видел, насколько тяжела жизнь русских рабочих, видел, как крестьян силой загоняли в колхозы, как миллионы русских людей исчезали, арестованные без суда и следствия. Все русское попиралось, а подхалимы продвигались на высшие командные должности в Красной Армии. Это были люди, равнодушные к нуждам русского народа.
Система комиссаров, по словам Власова, деморализовала Красную Армию. Безответственная слежка и доносы сделали командиров игрушкой в руках партийных бюрократов.
Воззвания Власова имели некоторый успех даже в Красной Армии. Когда его листовки сбросили над советскими войсками под Смоленском в январе 1943 г., то линию фронта перешло, ' по всей вероятности, несколько сот перебежчиков. Они хотели вступить в освободительную армию Власова.
Но никакой “освободительной армии” не было. Вплоть до последних месяцев войны Гитлер не разрешал Власову создать национальные русские части, не говоря уж о российском правительстве в изгнании, чего добивался и сам Власов, и его политические последователи. Это и погубило его начинание. Многие советские командиры отказались присоединиться к Власову, но вовсе не потому, что считали его предателем. По словам немецкого историка, изучавшего власовское движение, “они (т.е. русские офицеры) отмечали, что с большей охотой служили бы той власти, которая не устраивала бы им постоянных проверок, не следила бы за ними, не требовала бы от них ежедневных проявлений верноподданничества и не угрожала бы им изгнанием со службы, а также физическим и психическим уничтожением им самим и их семьям. Но все они хотели… иметь гарантии, которые позволили бы им верить в добрую волю немцев”.
Только в сентябре 1944 г. Власову позволили создать Комитет освобождения народов России (КОНР). В ноябре была опубликована его политическая программа, так называемый Пражский манифест. Он испытал влияние эмигрантских организаций, таких, как Народно-трудовой союз (НТС), созданный в 1930-х гг. в Белграде и пытавшийся найти третий путь, нечто среднее между социализмом и капитализмом. Под названием “солидаризм” НТС пытался соединить личную свободу с интересами государства именно в той форме, которая стала общепринятой в послевоенной Европе. Власовская программа была левее: он принимал Октябрьскую революцию и утверждал, что советская власть только позднее стала тиранией. В его программе обещания гражданских свобод и гарантии свободы экономической деятельности соединялись с намерением обуздать дикий капитализм и наладить государственное снабжение основными видами услуг. Он провозгласил “национальную трудовую” систему социального обеспечения, предполагавшую бесплатное образование и медицинское обслуживание, пенсии по старости и т.д. Народам России было обещано национальное самоопределение. Примечательно, что в программе, опубликованной при поддержке нацистов, не было никаких следов антисемитизма. У программы не было шансов воплотиться в жизнь. Однако она интересна тем, что показывает, каковы были политические устремления людей, выросших при советском режиме, но высвободившихся из-под его давления и нашедших в себе силы публично отвергнуть его идеологию.
Власовская Русская освободительная армия была создана в такой момент, когда смогла принять участие лишь в кратких и нерешительных боях на восточном фронте в марте 1945 г. Ее командующий генерал Буняченко отступил в Чехословакию, где русские выступили против немцев, помогая освобождать Прагу от войск СС. Сам Власов был взят в плен американцами и передан Советам. Он и его ближайшие сподвижники были расстреляны как предатели в 1946 г.
Те советские командиры, что не попали в плен и выжили во время войны, после ее окончания получили более высокое положение в обществе, чем то, что было у них до 1941 г. Теперь их называли уже не “командирами”, но “офицерами”, так же как и при царе. Были восстановлены не только чины (что во многом произошло еще до войны), но также форма и знаки различия. Как раз перед Сталинградской битвой, когда положение Советов выглядело настолько плохим, насколько это вообще было возможно, советское правительство направило в посольство Великобритании просьбу отправить в СССР огромное количество золотой тесьмы. Представители посольства сочли это требование “абсурдным легкомыслием” тогда, когда страна остро нуждается в самых элементарных вещах, но тем не менее его выполнили. В результате на парадах советские офицеры смогли блистать великолепной формой. Некоторые носили ордена, вызывавшие явные ассоциации со старыми российскими военными традициями, такие, как ордена Александра Невского или Михаила Кутузова.
Для подготовки офицерской военной элиты были созданы специальные суворовские военные училища, названные так в честь знаменитого русского генерала восемнадцатого века и целиком повторявшие кадетские корпуса царского времени. Поступить туда могли только дети находившихся на действительной службе офицеров и других военнослужащих, погибших во время войны. Училища давали своим слушателям среднее образование и военную подготовку, достаточную для поступления в военное училище или в военную академию. Весьма симптоматично, что в программу обучения суворовских училищ входили бальные танцы, поскольку хорошие манеры теперь считались de rigueur[20] для неоперившихся пока птенцов новой элиты. Как правило, в суворовских училищах особым покровительством пользовались дети офицеров. Таким образом, после войны началось формирование военных династий.
Во многих отношениях самой важной из всех предпринятых мёр стало окончательное восстановление единоначалия осенью 1942 г. Политические комиссары были понижены до “заместителей по политической части” (замполитов). В их ведение входили политическая подготовка и поддержание морального духа вверенных им подразделений, но ничего более — даже теоретически они не могли вмешиваться в оперативные решения командира части.
Все это позволяет сделать вывод, что к концу войны офицеры получили такую самостоятельность и такое положение, какое ни до, ни после не имела никакая иная группа советского общества. Получили все это они благодаря тому, что защитили и власть, и народ от страшной угрозы. Они в дальнейшем были готовы обеспечивать национальную безопасность, но в обмен на это требовали возможность исполнять исключительно собственные служебные обязанности и получить все то, что считали нужным.
Напротив, Коммунистическая партия отчасти утратила свое довоенное влияние и власть. Ее численность возросла достаточно сильно, но именно это свидетельствовало о некотором отступлении от ее собственных требований. Прием в партию теперь стал не столько политическим делом, сколько одним из видов отличия за боевые заслуги — кого принимать в партию, решали военные, в лучшем случае замполиты. К концу 1944 г. (когда произошло очередное ужесточение правил приема) в Вооруженных силах служило 3 млн. коммунистов, т.е. половина всех членов партии. Из них 57% были рядовыми, сержантами и старшинами, в то время как до войны их было 28%. Так партия стала более демократичной, но одновременно более военизированной.
Даже в тылу прием в партию стал более либеральным, и численность коммунистов по разным группам населения намного превысила низшие свои уровни: 27% новых членов партии были рабочими и 31% крестьянами, в то время как в 1939–41 гг. их соответственно было 20% и около 10%. Особенно примечателен большой приток в партию крестьян, хотя, возможно, он отражает необходимость назначить в колхозы и местные советы новых начальников взамен тех, кто ушел на фронт.
Партийная верхушка явно уступила другим органам управления часть своей политической власти. Центральный комитет редко собирался во время войны, его обычные функции, по крайней мере частично, взял на себя ГКО или военные органы. Примечательно, что члены Политбюро собирались чаще в своей ипостаси членов ГКО. На местах так много партийных работников было мобилизовано в армию, что партийные секретари в своих комитетах и бюро часто управляли, не обременяя себя регулярными собраниями. Как мы видели, они должны были нередко преодолевать местные экономические трудности и узкие места. Таким образом, война дала им опыт тяжкого труда, изобретательности и власти, которого они раньше не знали. В 1941 г. многие из них были еще очень молоды, едва образованны и почти не имели опыта практической работы. К 1945 г. они выдержали проверку во всех непредвиденных случайностях военного времени, часто не располагая достаточными ресурсами.
Это способствовало успешному развитию качеств, которые они уже имели, — в высшей степени авторитарный, волевой стиль управления, но в то же время и доверие к своим ближайшим ' сотрудникам, соединенное с разной степенью страха перед начальством и уважения к нему, тому самому начальству, которому подчас они вынуждены были лгать, что задание выполнено. Тогда сформировался средний и высший партийный аппарат, и на эти годы они смотрели потом с большей гордостью, чем на последующие. Это был их “экзамен на зрелость”, как впоследствии один из этих людей, Патоличев, назвал свои мемуары. Привычка мыслить и рассуждать по-военному, сложившаяся у них в тридцатые годы, благодаря войне окончательно сформировалась и укрепилась, и они были не так подготовлены к более легким, но и более изощренным требованиям экономики приближающегося мирного времени.
В целом народы Советского Союза между 1941 и 1945 гг. проявили стойкость, находчивость и решительность, которые могли быть вполне характерны и для экономически более развитых наций. Они победили отчасти благодаря деятельности своих вождей, отчасти вопреки ей. Это хорошо сформулировали двое коллег экономиста Алека Ноува. Один из них утверждал, что “результат Сталинградской битвы доказывает, что основная линия Сталина была правильной”. Другой на это возразил: “Если бы проводилась другая политика, немцы никогда бы не дошли до Сталинграда”. Оба утверждения весьма убедительны. Война выявила и лучшие и худшие стороны советской системы.
ПОСЛЕДНИЕ ГОДЫ СТАЛИНА
[20] De rigueur — (фр.) — обязательное условие. — Прим. пер.