— Печь дымит очень.
И трет глаза. А печь вовсе не дымит.
Кто-то ворошит солому на нарах, стелет сверху плащ- палатку, готовит изголовье.
Чумаков, самый грубый человек в отделении, кричит:
— Сегодня козла отставить! Тарасюк спать должен. Понятно?
А Тарасюк все никак не может справиться с блаженной, расслабленной улыбкой на своем лице. Сладкое самозабвение, почти как сон, не покидает его.
Тарасюк ложится на нары. Он притих. Его накрыли шинелями. Свет коптилки отгородили газетой.
Но Тарасюк спать не может. Он дрожит под шинелями. Дрожит не от озноба, нет. Слишком непомерно волнение, которое он переживает сейчас.
Есть одна простая мера отношений человека к человеку на войне.
Эта мера воздается мужским воинским товариществом. И нет ничего справедливей этой меры. Став солдатом, ты увидишь ее в большом и малом, и будет она твоей гордостью, любовью, совестью, всем на свете, и дороже жизни.
Тарасюк был одинок. Но в этом виноват был он сам.
После первого боя командир проверял у новых бойцов количество оставшихся боеприпасов. Тарасюк израсходовал только шесть патронов.
— Почему мало стреляли?
Тарасюк молчал.
— Товарищ Тарасюк, в чем дело?
— У меня… Я… Видимой цели не было, — промямлил Тарасюк.
А потом к Тарасюку подошел боец Липатов и горячо сказал:
— Зачем про цель наврал? Страшно было. Ведь, правда, страшно? Дашь по нему раз, а он по тебе очередь. А ты молчишь, и он молчит. Ведь так?
— Нет, — сказал Тарасюк, хотя это действительно было так.
— Значит, ты вон из каких. Ну, ладно, — сказал Липатов.
За ужином Тарасюк попросил:
— Ребята, лишняя ложка есть?
Но Липатов сказал ему:
— «Военторг» тебе тут, что ли? Свою надо иметь.
Перед сном бойцы разговаривали. Чумаков сказал:
— Я очень приятно жил и по-другому жить несогласный. Вот какая у меня страшная злость на немцев.
Липатов оглянулся на Тарасюка и сказал:
— Есть и такие, у кого от хорошей жизни сердце, как курдюк.
— Есть и такие, — согласился Чумаков и тоже поглядел на Тарасюка.
— Я свою жизнь всегда готов отдать, — сказал Тарасюк.