— Гвардейский минометчик всегда прикроет.
— Я Михал Петровичу Кондратюку спасибо желаю, снайперу, который нас сопровождал, — поправил меня боец. — Полз я к доту с толом. А впереди меня траншеи с немецкими пулеметчиками. Пригнули головы и ведут огонь. Слепой огонь — мне не препятствие. Вот, если кто из них голову вскинет да взглянет, тогда мне, конечно, конец. Ползу и о смерти думаю. И вот приподнялся один, автомат поднял, прямо в глаза взглянули, и вдруг — бац, и сел замертво. «Вот, — думаю, — счастье мое». Дальше ползу. Еще один вскочил, но и у него из головы брызнуло. Смекнул, в чем дело, на четвереньки поднялся. Мне бы только тол до амбразуры добросить. А там, понятно, геройскую смерть принять надо: деваться некуда. Напружинился, глотнул воздух, бросил, лег и жду… Разворотило дот, меня камнем обсыпало, ушибло маленько. Но ничего, зато задание выполнил. Встал, огляделся по сторонам. Вокруг меня шесть фрицев накидано, а я живой. И стало мне вполне понятно, как Кондратюк меня своей меткой пулей сберег. Вернулся к ребятам, снова попросил тола. Лейтенант говорит: «Действуй. Мы тебя из ручного пулемета прикрывать будем». — «Не надо, — сказал я, — ручного пулемета. Пусть на меня товарищ Кондратюк внимание обращает. Он застрахует». Так я еще два дзота поломал. Потом Кондратюка другим подрывникам одалживали. Прямо ангел-хранитель, а не человек. Но мы его тоже без присмотра не оставляли. Автоматчик за ним следовал, как за генералом. И пулеметчикам наказ был: в случае чего — прикрыть.
Я вспомнил о своем ночном знакомом и, чтобы подтвердить догадку, попросил свести меня с Кондратюком.
— А он на горе остался, — сказал боец, улыбаясь. — Объяснял нам, что в горах воздух особенный, прозрачный. Говорят, когда через ущелье огонь ведешь, обман в расстоянии до точки прицеливания происходит. Он сейчас проверяет, как прицел устанавливал: правильно или нет.
— Вы же сказали, что он немцев бил без промаха?
— Это он сам знает. Но мнительный, не желает со своим талантом считаться. Ему цифры нужны. Наш товарищ Кондратюк ребят снайперскому делу учит. На все объяснение требуется. Вот он для умственного отчета и обследует.
Белый город, сложенный из инкерманского камня, амфитеатром замыкал зеленую сверкающую воду залива.
1943
Кузьма Тарасюк
— Вот так Тарасюк!
— Вот тебе и вобла, карие глазки!
— Отчудил!
— И откуда прыть взялась?!
— Прямо лев!
— А до чего кислый парень был.
— Теперь он немцу кислый!
Тарасюк стоит посреди землянки. Застенчивая, расслабленная улыбка блуждает на его изможденном грязном лице. Он пытается расстегнуть крючки на обледеневшей шинели, но пальцы плохо слушаются.
Кто-то из бойцов помогает ему снять шинель, и от этой дружеской услуги он еще больше теряется.
Кто-то дает ему в руки горячую кружку с чаем, еще кто- то сыплет в кружку сахар, чуть не весь недельный паек.
— Сбрось валенки.
— Орлы! У кого что есть — тащи.
Ему дают валенки, теплые, только что снятые с ног, а владелец их залезает на нары.
Целую банку разогретых консервов ставят ему на колени и тут же суют скрученную цыгарку и подносят огонь.
Тарасюк не знает, что ему сначала делать: надеть сухие валенки, пить чай, есть консервы или курить?
С головы Тарасюка сматывают окровавленные тряпки и бинтуют чистым бинтом. Тарасюк покорно подчиняется всему.
Он не может произнести ни одного слова…
У него першит в горле. Он все время откашливается.
Ему хочется плакать.
Тарасюк трет глаза и шепотом говорит: