— Может, позже, — ответил Стеапа. — Но сейчас я буду сражаться рядом с тобой.
И нам действительно предстоял бой не на жизнь, а на смерть. Это я знал — и прикоснулся к своему амулету-молоту, молча молясь в темноте, чтобы я выжил и увидел ребенка, которого носит Гизела.
А потом мы двинулись на юг.
Осрик, который вывез из Лундена меня и отца Пирлига, был одним из наших капитанов. Вторым капитаном был Ралла, человек, доставивший моих воинов туда, где мы устраивали засаду датчанам и чьи трупы я подвесил над рекой. Ралла уже и не помнил, сколько раз преодолевал разрыв в лунденском мосту.
— Но я никогда не проделывал такое ночью, — сказал он, когда мы вернулись на остров.
— Но это можно сделать?
— Нам предстоит это выяснить, господин, не так ли?
Этельред оставил сто человек, чтобы охранять остров, где лежали в грязи суда. Командовал стражами Эгберт, старый воин, о власти которого говорила серебряная цепь, висящая у него на шее. Когда мы неожиданно вернулись, он окликнул меня; он не доверял мне и считал, что я отказался от атаки с севера потому, что не желал успеха Этельреду.
Мне было нужно, чтобы Эгберт дал мне людей, но чем дольше я упрашивал его, тем враждебнее он становился. Мои люди поднимались на два корабля, бредя по холодной воде и перебираясь через борта.
— Откуда я знаю, что ты не собираешься вернуться в Коккхэм? — подозрительно спросил Эгберт.
— Стеапа! — крикнул я. — Скажи Эгберту, что мы делаем.
— Убиваем датчан, — прорычал Стеапа от лагерного костра.
Пламя отражалось в его кольчуге и в суровых, диких глазах.
— Дай мне двадцать человек, — умолял я Эгберта.
Тот пристально посмотрел на меня и покачал головой.
— Не могу.
— Почему?
— Мы должны охранять госпожу Этельфлэд, — сказал он. — Таков приказ господина Этельреда. Мы здесь для того, чтобы ее защищать.
— Тогда оставь двадцать человек на ее корабле и отдай мне остальных!
— Не могу, — упрямо сказал Эгберт.
Я вздохнул.
— Татвин дал бы мне людей, — сказал я.
Татвин был командиром гвардии отца Этельреда.
— Я был знаком с Татвином, — продолжал я.
— Знаю, что ты был с ним знаком. Я тебя тоже помню.
Эгберт говорил отрывисто, давая понять, что я ему не нравлюсь. Когда я был юношей, я несколько месяцев прослужил под началом Татвина. Тогда я был дерзким, амбициозным и высокомерным. Очевидно, Эгберт считал, что я все такой же, и, возможно, не ошибался.
Эгберт отвернулся, и я подумал, что разговор окончен, но он просто наблюдал за бледным, призрачным силуэтом, появившимся за лагерными кострами. Это была Этельфлэд. Она, очевидно, заметила наше возвращение и, завернувшись в белый плащ, сошла вброд на берег, чтобы выяснить, что мы делаем. Волосы ее не были уложены и золотыми спутанными локонами падали на плечи. С ней был отец Пирлиг.
— Ты не отправился вместе с Этельредом? — удивленно спросил я валлийского священника.
— Его светлость решил, что ему больше не нужны советы, — сказал Пирлиг, — поэтому попросил меня остаться здесь и молиться за него.
— Он не просил, — поправила Этельфлэд, — а приказал тебе остаться и молиться.