Мне требовалось восемь голов. У меня было только семь. Я уставился на мальчика, и тот не смог выдержать моего взгляда. Он отвел глаза в сторону и увидел кровавые полосы на земле — на том месте, где тела трех его убитых соплеменников оттащили прочь. Он упал на колени. Толпа начала глумиться. Монахи кричали, чтобы я его убил. Вместо этого я ждал, желая увидеть, что будет делать Ситрик, — и увидел, что он отчаянно превозмогает свой страх. Я видел, как мальчишка делает над собой усилие, чтобы прекратить реветь, справиться с дыханием, подчинить себе трясущиеся ноги и встать. Он поднял щит, шмыгнул носом и посмотрел мне в глаза.
Я показал на его меч, и он послушно поднял его, чтобы умереть, как подобает мужчине.
На его лбу, в том месте, где я ударил его рабскими кандалами, красовались багровые струпья.
— Как звали твою мать? — спросил я.
Он уставился на меня, словно лишившись дара речи. Монахи вопили, требуя его смерти.
— Как звали твою мать? — повторил я.
— Эльфлэд, — заикаясь, ответил он, но так тихо, что я не расслышал.
Я нахмурился, выжидательно глядя на него. Тогда он повторил, уже громче:
— Эльфлэд.
— Эльфлэд, мой господин, — поправил я.
— Ее звали Эльфлэд, мой господин, — послушно сказал он.
— Он была саксонкой?
— Да, мой господин.
— И что, она действительно пыталась отравить твоего отца?
Ситрик помолчал, потом понял, что, если скажет правду, это никому не принесет беды.
— Да, мой господин.
— И как именно? — Я возвысил голос, чтобы перекрыть шум толпы.
— Черными ягодами, мой господин.
— Пасленом?
— Да, мой господин.
— Сколько тебе лет?
— Не знаю, мой господин.
На вид ему было лет четырнадцать.
— Твой отец любит тебя? — спросил я.
Этот вопрос поставил его в тупик.
— Кто любит меня?
— Кьяртан. Он ведь твой отец, так?
— Точно не знаю, мой господин, — ответил Ситрик, и, вероятно, то была правда.
Кьяртан, должно быть, наплодил в Дунхолме сотню таких же щенков.
— А твоя мать? — спросил я.