О причинах возникновения крепостничества в России: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Общеизвестно, что отработочная рента с точки зрения политэкономической является наиболее примитивным и грубым способом изъятия прибавочного продукта у непосредственного производителя. В Древней Руси вплоть до начала XVI в. господствующий класс при получении ренты в форме натуральных оброков имел дело прежде всего с мирской организацией общины, а не с личностью каждого крестьянина. Поскольку община как средство классового сопротивления и локальной сплоченности крестьян была неискоренима в силу прежде всего экономических условий, реализация укрепления личной зависимости крестьян была всегда желанной целью для господствующего класса. Социальное противостояние (не политэкономическое!) феодала-вотчинника общине in corpore не придавало производственным отношениям земельного собственника и непосредственного производителя нужной прочности (гарантии) внеэкономического принуждения, поскольку феодал в социальной практике должен был постоянно чувствовать сплоченность крестьянского мира. На Западе эта проблема на разных этапах решалась либо объективно-исторически (путем естественного, а стало быть, более или менее замедленного разложения общины), либо субъективно-исторически (путем разгрома общины). На Руси одним из возможных практических решений подобной задачи стало внедрение отработочной ренты, независимо от ее размера неизбежно ставящей крестьянина-общинника в условия самой грубой формы внеэкономического принуждения.

Специфичность развития феодальных отношений в условиях существования общины маркового типа наиболее ярко, хотя и опосредованно, проявилась в XIV-XV вв., а отчасти и в первой половине XVI в. в системе сельского расселения. Исследователь истории сельского расселения до XVII столетия А.Я. Дегтярев пришел к выводу о полном господстве в Русском государстве вплоть до конца XVI в. мелких одно и двухдворных поселений. По обработанным А. Я. Дегтяревым данным, по 17 149 поселениям в Северо-Западной Руси было 70,6% одно и двухдворных поселений. Видимо, вплоть до конца XV в. этот тип сельского расселения был характерен и для центра страны. Однако уже с конца XV в. в центральных районах эта система сельского расселения постепенно сменяется другой, с преобладанием более крупного поселения (шесть дворов и более) 16.

Причиной господства самых мелких поселений А.Я. Дегтярев считает главным образом политику класса феодалов и феодального государства, выразившуюся в массовом распространении в XIV-XV вв. налоговых льгот для новопоселенцев, садящихся на новые, неокультуренные земли. Освобождение от различной рода государственных налогов и повинностей, а также повинностей и платежей в пользу феодала-землевладельца достигало пяти – десяти лет, а в отдельных случаях и более длительного срока. Это служило сильнейшим стимулом для заведения новых поселений. Такой ход рассуждений автора представляется в целом вполне убедительным.

Следует отметить, что социально-экономические факторы, в частности политика льгот, непосредственно стимулировали лишь сам процесс расселения, процесс возникновения все новых и новых поселений, но отнюдь не определяли их размеры. «Льготчику», а отчасти и землевладельцу в принципе было безразлично будет ли новое поселение одно-двухдворным или четырех-пяти дворным. А.Я. Дегтярев здесь несколько недооценил природно географический фактор, воздействующий на тип поселения, хотя приводит в своей работе довольно убедительный материал, доказывающий весьма существенное влияние качества почв на размер поселений 17. Заметим, что природно-географические условия, вероятно, уже в xiv-xv вв. в принципе допускали сосуществование разных типов поселений.

В исследовании А.Я. Дегтярева важнейшим для нас является не столько наблюдение о господствующем типе поселения, сколько убедительные факты о стремительности роста новых поселений. Тип расселения на Руси свидетельствует о постоянном мощном форсировании этого процесса (поселения заводились при первой же возможности, а потому и были только мельчайшими). Нарастание лавины новых поселений служит самым твердым обоснованием именно этой особенности.

Отсюда, на наш взгляд, можно сделать заключение, что политика массового насаждения новых льготных поселений была конкретно-исторической формой проявления процесса укрепления феодальной собственности на землю в условиях существования крестьянской общины. Данная форма, на наш взгляд, равно ценна по своей объективно-исторической сути существенно значимому в основных западноевропейских странах варианту развития и укрепления феодальной земельной собственности путем разложения общины и превращения аллода в конечном счете в крупную земельную собственность. По словам Энгельса, именно на основе аллода возник феодальный общественный и государственный строй с господством феодальной аристократии 18. Разница состоит в том, что если в Западной Европе этот процесс протекал на стадии вызревания феодализма как способа производства и общественного строя, то на Руси – уже в период укрепления и развития феодализма.

Само укрепление и развитие феодальной земельной собственности в условиях неизбежного сохранения крестьянской общины было чрезвычайно сложным и многогранным процессом. Одним из средств такого укрепления было превращение исконного общинного крестьянского населения в «новоприходцев», садившихся на чужую землю, на землю феодала. При этом крестьянин воспринимал феодала уже не как внешнюю силу, которой он вынужден был покоряться, а как подлинного земельного собственника, собственника, отчужденного от непосредственного производителя основного условия труда. Вероятно, только с этого момента входит в действие вся совокупность законов феодального способа производства. С этой точки зрения режим насильственного введения феодальной ренты путем внеэкономического принуждения, а также элементов политической неполноправности можно, пожалуй, назвать лишь раннефеодальной стадией развития. Думается, что именно в этой связи Ф. Энгельс в письме К. Марксу от 22 декабря 1882 г. писал: «Несомненно, крепостное право и зависимость не являются какой-либо специфически средневеково-феодальной формой, мы находим их всюду или почти всюду, где завоеватель заставляет коренных жителей обрабатывать для него землю, – в Фессалии, например, это имело место очень рано. Факт этот даже сбил меня и кое-кого другого с толку в вопросе о средневековом крепостничестве; слишком легко склонялись к объяснению его простым завоеванием, это так легко и просто решало дело» 19. Как известно, во Франкском государстве с момента прихода германцев до становления собственно феодальных отношений прошло четыре столетия, а в центре процессов этой эпохи было превращение служилой знати и др. в подлинных земельных собственников, так или иначе дающих крестьянам землю на условиях выполнения повинностей и платежей.

На наш взгляд, серьезным доказательством того, что политика массового насаждения новых поселений была попыткой расшатать общину, нейтрализовать обычно-правовые убеждения исконности общинного землевладения, сломить сопротивление общины и превратить феодалов в подлинных земельных собственников, служит актовый материал о так называемых старожильцах.

Традиция старой историографии, рассматривавшей старожильцев только в аспекте вызревания крепостничества (работы М.Ф. Владимирского-Буданова, М.А. Дьяконова, Ф.И. Леонтовича и др.), была воспринята и советской историографией. С этих же позиций подходили к изучению старожильцев академики Б.Д. Греков и Л.В. Черепнин. По Б.Д. Грекову, старожильцы были первой категорией крестьянского населения, увязшей в путаx зарождавшегося крепостничества: «Старожильство определяется не сроком прожитых за землевладельцем лет, а характером отношений между старожильцем и землевладельцем, либо старо-жильцем и государством» 20. Сам термин «старожильцы», по мнению ученого, появился тогда, когда возникла потребность отмежевать категорию старых, зависимых от землевладельцев тяглецов от увеличивавшейся массы «новоприходцев» (термин, предложенный Б.Д. Грековым) 21.

Л.В. Черепнин обратил внимание на весьма важное обстоятельство: «Крестьяне-старожильцы, ушедшие из феодальных владений, не перестают рассматриваться как старожильцы, и если они возвращаются на те участки, где жили раньше, то феодалы не смешивают их с крестьянами, приходящими из других княжений» 22. Это наблюдение послужило автору основой для более широких выводов. Их сущность сводится к тому, что «основная часть крестьян – “старожильцы” – начинает рассматриваться как крепкая земля, связанная с определенными земельными участками. Возврат старожильцев считается приходом на свои “старые места”. Это… понятие “старое место” крестьянина-старожильца сыграло большую роль в дальнейшем юридическом оформлении крепостнических отношений… Закон постановил, что ушедшие из феодальной вотчины старожильцы не перестают рассматриваться в качестве крестьян-старожильцев своего феодала» 23.

Концепции старожильства Б.Д. Грекова и Л.В. Черепнина были оспорены Г.Е. Кочиным и И.Я. Фрояновым. Г.Е. Кочин подробно разобрав взгляды Б.Д. Грекова, на основе актового материала пытался (и небезуспешно) доказать, что «старожилец» термин (равно как и явление) чисто житейский, бытовой. «Старожильцем» называли человека, издавна жившего в данной местности note 24. Был подвергнут критике и тезис Л.В. Черепнина о связи старожильца со «старым местом», причем, связи, видимо, хозяйственной и житейской 25.

На наш взгляд, эти критические замечания в целом справедливы, так как действительно старожильство – явление чисто житейское, что и отразилось в термине. Это не означает, что на материалах о старожильцах нельзя выявить процессы, имеющие прямое отношение к развитию феодализма. Именно это имели ввиду и Б.Д. Греков, и Л.В. Черепнин. Правда, на наш взгляд, в этом случае точнее говорить не о развитии крепостничества, а о развитии феодальных отношений.

Думается, что дело не в том, что ушедшие из своих сел и деревень старожильцы продолжают рассматриваться как старинные крестьяне своего прежнего феодала, как полагал Л.В. Черепнин 26, а в изменении самого статуса крестьян, вернувшихся на свои «старые места». Б.Д. Греков вполне справедливо объясняет появление термина «старожилец» необходимостью отличать старых, исконных жителей феодального владения от вновь пришедших и севших на льготу крестьян. Однако, когда речь идет о «новоприходцах» особого рода, т.е. крестьянах-возвращенцах, то квалификация их как «старожильцев» связана с необходимостью фиксировать их более низкий по сравнению с новыми первопоселенцами социальный статус.

По условиям льгот в налогах и повинностях старожильцы-возвращенцы резко отличаются от новопоселенцев. Если новопоселенцы, пришедшие из других районов («инокняжцы»), получали льготу, как правило, на 10, иногда на 15 лет, то «пришлые старожильцы», «которые будут и переже того… живали», имели льготу лишь на три-пять, изредка на семь лет. Разница в сроках льготы между новопоселенцами и старожильцами иногда была пятикратной 27. Л.В. Черепнин считает эту разницу естественной: «Ведь у них, – пишет ученый, – как старых поселенцев, было больше возможности наладить заброшенное хозяйство» 28. Думается, что ситуация была сложнее, и далеко не всегда меньшая льгота была прямо обусловлена меньшими трудностями в восстановлении хозяйства. Меньшая льгота чаще отражает более низкий социальный статус «пришлых старожильцев» 29.

В актовом материале этой поры главное внимание акцентировано на том, кем является новопоселенец: «инокняжцем», «пришлым старожильцем» или собственно «старожильцем». Вместе с тем фиксация хозяйственной специфики мест поселения неопределенна. Наоборот, в более поздних материалах начала XVII в., в частности в писцовых наказах, при рассмотрении заселения запустевших в течение 10-15 лет земель главный упор был сделан на учет специфики хозяйственных трудностей и условий заселения и совсем не обращалось внимание на происхождение некрепостных, «охочих людей»: приходят ли они «со стороны» или являются «тутошними», здешних волостей людьми 30. Разницы в податной льготе между «тутошними», волостными и «охочими» людьми «со стороны» как таковой не существует. Все зависит от конкретных хозяйственных условий. Напротив, актовый материал xv в. рисует совсем иную ситуацию. Здесь часто льгота отнюдь не столь определенно зависит от условий хозяйствования новопоселенцев. Так, в жалованной льготной тверского великого князя Михаила Борисовича 1483 г. сказано: «А кого перезовут людей, а посадят на лесе на стари. И тем льгота на 20 лет. А на пустошах посадят людей, и тем льгота на 20 лет» 31. Хозяйственные условия различны (девственный лес и заросшая пашня), а срок льготы одинаков. В грамоте великого князя Василия Ивановича 1497 г., в частности, говорится о поселении «на лес на старь»: «а льгота… на 15 лет» 32, а в грамоте 1493 г. грамотчикам дана просто пустошь, при этом срок льготы – «под двор на 15 лет» 33 и т.д.

Следовательно, главная особенность состоит в том, что в актах XV в. при явно одинаковых хозяйственных условиях для разных новопоселенцев льготы были резко различны по срокам. Наиболее убедительный пример – льготная великого князя Василия Васильевича вдове Копнина (1442 г.) 34. Здесь на землях, пустовавших десять лет, т.е. поросших молодым лесом «в кол» толщиною, льгота тем, «кого к себе перезовут людей на те пустоши тутошних старожильцов, которые прежде того туто жива ли», всего пять лет. В то же время льгота пришлым «инокняжцам» – десять лет, т.е. соответствует реальным по срокам возможностям полного освоения земель под пашню.

Во многих сохранившихся актах хозяйственные условия и для пришлых «старожильцев» и для «инокняжцев» примерно одинаковы, а сроки льгот различны. «Называют» людей преимущественно в частично запустевшие села и деревни, в запустевшие после мора селения, либо просто на пустоши. Кроме того, сами пришлые старожильцы, если они возвращаются непременно на свои старые места, могли прийти и 10, и 15, и 20 лет спустя, и в этом случае для них задачи хозяйственного восстановления «Старых» запустевших мест были не менее сложными, чем создание нового хозяйства, расчистка под пашню девственного леса и т.п.

На наш взгляд, резкое уменьшение льготных сроков для «пришлых старожильцев» означало полное отчуждение у них «старых мест» феодалом, конец иллюзиям бывших исконных жителей на право владения «старыми местами». У обычных новопоселенцев, пришедших «из иных княжений», таких иллюзий не было, они садились на чужую для них землю и приходили специально на Льготу, хотя несомненно, что с течением времени в силу экономической необходимости они снова врастали в систему общинного землепользования. Но это другой вопрос.

Стало быть, стержнем политики создания массовых новых поселений на льготных основаниях было не столько стремление привлечь «из иных княжений» рабочие руки для освоения новых земель (хотя такая задача в какой-то мере имела место), сколько стремление укрепить положение феодалов как полных земельных собственников во имя завершения процесса отчуждения от непосредственного производителя основного условия труда – земли 35. Старожильцы вовсе не прикреплялись к земле («они часто срывались с места») 36. Однако явление старожильства позволяет вскрыть указанный нами сложный глубинный процесс.

Изменение подхода к проблеме старожильцев позволяет иначе, чем прежде, оценить и сущность явления крестьянских переходов. Совсем не обязательно для столь ранней поры, как XIII-XIV вв. и даже первая половина XV в., рассматривать их в жесткой альтернативе «свобода-крепостничество» 37. Крестьянские переходы (от одного землевладельца к другому) часто зависели от инициативы феодалов-землевладельцев. Очевидно, нецелесообразно вследствие этого расценивать переходы как непременный атрибут крестьянской свободы.

Расселения в рамках маркового строя свободных общин – явление обычное, но они исторически и социально не равнозначны переходам, так как механизм подобных миграций был совсем иным. Расселения крестьян-общинников лишь укрепляли такие основы обычного права, как принципы наследования и трудового права, на которых покоились крестьянские общинные представления о земельной собственности. Между тем цель инициативы феодалов в отношении крестьянских переходов была противоположной – борьба за уничтожение или сокращение сферы действия крестьянского общинного наследственного права и сужение сферы действия принципа общинного трудового права до уровня одних лишь межкрестьянских отношений. Разумеется, в конкретно-исторической действительности все это проявлялось не столь однозначно, но общая тенденция, на наш взгляд, именно такова.

Традиционный подход к крестьянским «перезывам» как элементу крестьянской исконной свободы лишает историков возможности не только определить их начало, но и объяснить социальный механизм их возникновения. Л.В. Черепнин прямо заявлял: «Мы не знаем, как и когда возникло это право» (крестьянских переходов) 38. В свое время И.И. Смирнов писал о том, что «Киевская Русь не знала права крестьянского перехода. Этот вывод вытекает… прежде всего из наличия такого социального института, как «изгойство"» 39. Иначе говоря, община сама по себе как институт не создавала условий для крестьянских переходов. Процессы пауперизации и отрыва от земледелия были обусловлены, как говорилось выше, иными факторами. Думается, что возникновение «перезывов» было следствием сопротивления крестьянской общины становлению вотчины как полнокровной ячейки феодального общественного производства, когда развитие рентных отношений в ней миновало свою простейшую стадию повторения отношений института кормлений. Не исключено, что трактовка крестьянских переходов как элемента исконной свободы крестьян в нашей историографии является, в сущности, пережитком взглядов дореволюционной историографии на крестьянство Древней Руси как свободных колонистов (арендаторов), не организованных в общину.

«Перезывы» возникали, таким образом, как орудие борьбы феодалов с общиной, хотя само явление переходов – «перезывов» на практике оказалось значительно сложнее. Со временем переходы стали препятствием укреплению феодального способа производства. Больше того, на заключительном этапе своего развития они действительно стали и элементом крестьянской свободы. Хотя, если взглянуть в сущность процессов более поздней поры, конца XV и XVI вв., то придется признать, что и в это время крестьянские «перезывы» все еще оставались в значительной мере порождением прежней потребности расшатывания общины и укрепления права собственности феодала на землю. Поэтому, соглашаясь с тем, что «едва ли возникновение переходов означало закрепощение крестьян» 40, вместе с тем необходимо подчеркнуть социальный смысл «перезывов» как орудия укрепления феодальной собственности на землю.

Следует иметь в виду, что конкретно-исторически явление переходов обрастало и рядом сопутствующих функций. Историки прежде всего увидели в нем борьбу за рабочие руки. Однако наиболее важное значение эта функция приобретает много позже, примерно с середины XVI в., но и тогда она остается производной.

Приблизительно к середине XV в. в некоторых районах страны интенсивность переходов уже была, видимо, высокой. В водоворот массовых переселений на льготу в конечном счете были вовлечены широкие массы крестьянского населения, хотя в каждый данный момент «льготчики» не были в большинстве. Представляется существенным уточнить понимание терминологии актового материала, касающейся определения группы крестьян «льготчиков», фигурирующих под названием «инокняжцев». Л.В. Черепнин склонен к буквальной трактовке термина «инокняжцы»: крестьяне, вышедшие «из иных княжений» 41. На наш взгляд, этот термин в значительной мере условен, и имеет более узкое значение. Его социальная функция подобна термину «государь» Псковской судной грамоты и ряда других документов. «Иное княжение» – это территория, не входящая в пределы княжеской юрисдикции и фискального обложения системы «государственного феодализма». Сюда не входят территории частновладельческих вотчин, где вотчич был «государем», а следовательно, «князем». Данную интерпретацию, на наш взгляд, подтверждает формуляр актов великого князя тверского Михаила Борисовича. В жалованной льготной и несудимой грамоте Троицкому Калягину монастырю 1483 г. на устройство новой слободки на Верхней Жабне, в частности, сказано: «Звати ему людей из зарубежья и из-за бояр здешних, а не з выти моее, великого князя» 42. Понятие «великое княжение» уточнено здесь не в смысле государственного образования как политического организма, а лишь в фискально-юридическом плане («моя выть»). Следовательно, формула грамот московских великих князей и ряда княжений Северо-Восточной Руси, носящая негативный аспект: «не из моее вотчины, великого княжения», может допускать право перезыва «из иных вотчин». Такой ход рассуждений подтверждается и формуляром грамот великого Рязанского княжения 43. Их формуляр по своей сути идентичен тверскому и в какой-то мере московскому и иным формулярам грамот Северо-Восточной Руси. «Перезываются» крестьяне двух категорий: 1) жители «иных княжений» в буквальном смысле этого слова и 2) крестьяне «тутошние», «здешние», местных вотчичей-бояр. Формуляр грамот князей Северо-Восточной Руси представляется наиболее разработанным и детальным, поскольку из «здешних» и «тутошних» выделялись, как было показано выше, еще и крестьяне, вернувшиеся на свои «старые места». Но вместе с тем этот формуляр путем «негативных» конструкций («а не из моее вотчины, великого княжения») допускал, на наш взгляд, «перезыв» тех же категорий крестьян, что и в рязанских и тверских актах. В правомерности такой трактовки убеждает текст жалованной грамоты вологодского князя Андрея Васильевича Кирилло-Белозерскому монастырю на с. Ивановское Вологодского у. Здесь обычно лаконичная негативная формула «а не из моего княжения» передана следующим образом: «Или кого к себе в то село перезовут людей и в деревни изыного княжения, а не из моих волостей, ни ис сел» 44.

Таким образом, крестьяне-«льготчики», «перезываемые» от владельца к владельцу, вовсе не ограничивались числом пришедших «из иных княжений» (в буквальном смысле этого слова), а потенциально охватывали большую массу крестьян внутри каждого княжения. И, что очень важно, они отнюдь не исчезали по мере образования единого Русского государства, как полагал Л.В. Черепнин.

Объективная логика развития процессов «перезывов» крестьян привела к тому, что стал нарушаться другой, параллельно протекавший процесс в общем потоке противоборства феодалов с общинным крестьянством – а именно: привлечение крестьян к выполнению полевой земледельческой барщины.

Вопрос о характере и темпах развития полевой барщины крестьян имеет принципиальное значение для оценки роли общинного землепользования и землеустройства в период до появления первых юридических актов, связанных с упорядочением крестьянских переходов 45.

Б.Д. Греков, а до него А.И. Никитский и некоторые другие историки считали, в частности, что «ни в XV в., ни в некоторой части XVI в. собственной запашки у крупных и средних землевладельцев Новгородской области еще нет» 46. Однако в последние десятилетия положение в историографии резко изменилось. О существенном значении отработочной ренты в системе феодальной эксплуатации крестьянства в Древней Руси xiv-xv вв. собран довольно большой фактический материал в работах А.П. Пьянкова, А.Д. Горского и Л.В. Черепнина 47. Авторы этих работ с большей или меньшей уверенностью утверждают тезис о распространении в этот период полевой крестьянской барщины. Против этого тезиса выступил Г.Е. Кочин 48. Он пришел к выводу о том, что «производство зерновых хлебов в собственном xoзяйстве феодалов-землевладельцев в изучаемое… время занимало скромное место», а полевой барщины в собственном смысле еще не было 49. Л.В. Черепнин согласился с этим замечанием и признал, что факты о барщине в xiv-xv вв. действительно отражают практику десятинной пашни, близкой к издольщине 50.

Наиболее раннее и обстоятельное свидетельство о практике жеребьевой или десятинной пашни – уставная грамота 1391 г. митрополита Киприана Цареконстантинову монастырю 51. В ней отражен немаловажный момент: «игуменов жеребей весь рольи орать взгоном». Поголовное участие крестьян в обработке пашни («взгоном», «згоном») в эту эпоху могло означать лишь одно: очень небольшой размер «игумнова жеребия». Видимо, в xiv в., да и в значительной мере в xv в., такая запашка была очень невелика. Только ее мизерность позволяла монастырям просить крестьян в порядке зачета в круг их повинностей обрабатывать ее на монастырь. Отголосок именно таких отношений можно видеть в одном из нормативных хозяйственных документов второй половины xvi в., т.е. времени, когда господская запашка стала уже повсеместным явлением, а величина ее постепенно становилась заметным бременем для крестьян. Из жалованной грамоты царя Ивана Васильевича Кирилло-Белозерскому монастырю вытекает, что господская запашка заводилась в обмен на льготы крестьянам в государственных налогах и повинностях. Запашка была еще весьма скромной по своим размерам. Тягловое распределение барщины организовывалось по вытям (по 1 дес. запашки на выть). Самое же главное для нас заключено в оговорке: «А изоидутся в котором поле за десятинами пашня, и им бога ради спахати згоном» (т.е., если в каком-либо селе размеры господского поля не уложатся в повытный расклад по одной дес. на выть и окажется лишний участок, то крестьянам предлагается вспахать его на добровольных началах «во имя бога») 52.

[16] Дегтярев А.Я. Русская деревня в XV-XVII вв. Очерки истории сельского расселения. Л., 1980. С. 49, 38, 103-107, 108, 111, 112, 116, 120-121, 128-130 и др.

[17] Там же. С. 103, 116, 120-121, 128-130, 144, 162-163. Б.А Романов, считая, что размер поселения зависел от уровня развития производительных сил, ввел даже особый термин «вместимость поселения», означающий крайний предел рационального размера деревни и т.п. См.: Романов Б.А. Изыскания о русском сельском поселении эпохи феодализма (По поводу работ Н.Н. Воронина и СБ. Веселовского) // Вопросы экономики и клав»! совых отношений в Русском государстве ХII-XVII веков. М.; Л., 1960. С. 440.

[18] Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 19. С. 497-498.

[19] Там же. Т. 35. С. 112-113.

[20] Греков БД. Крестьяне на Руси. Изд. 2. М., 1954. Т. П. С. 95.

[21] Там же.

[22] Черепнин Л.В. Образование Русского централизованного государства в XIV-XV веках. Очерки социально-экономической и политической истории Руси. М., 1960. С. 211.

[23] Там же. С 247.

[24] Кочин Г.Е. Указ. соч. С. 416. О том, что «старожилец» - термин чисто житейский, писал еще В. Сергеевич в «Древностях русского права» (Т. III.I СПб., 1903. С. 461).

[25] Фроянов И.Я. Старожильцы на Руси XV в. // Вести. ЛГУ. История. Яз., i Лит. 1981. № 2, вып. 1. С. 21-22.

[26] В более поздней работе Л.В. Черепнин отстаивал эти взгляды. См.: Новосельцев А.П., Пашуто В.Т., Черепнин Л.В. Пути развития феодализма. Закавказье, Средняя Азия, Русь, Прибалтика (далее - Черепнин Л.В. Спорные вопросы). М., 1972. С. 231.

[27] Акты социально-экономической истории Северо-Восточной Руси конца XIV - начала XVI в. (далее - АСЭИ). Т. I. М., 1952. № 224, 243; Т. П. М., 1958. № 152, 452; Т. Ш. М., 1964. № 34, 239, 296; АФЗХ. Ч. I. № 145, 198.

[28] Черепнин Л.В. Спорные вопросы. С 246.

[29] В этой связи необходимо заметить, что Г.Е. Кочин не прав, подчеркивая, что «нет оснований... усматривать резкую грань в правах и социальном положении между пришлыми и старожильцами» {Кочин Г.Е. Указ. соч. С. 406). Льгота - это отражение правового положения.

[30] Акты писцового дела. Т. I. М.,1913. С. 119, 186. Термин «со стороны» идентичен термину «иное княжение», поскольку в рязанских грамотах вместо «иное княжение» фигурирует «с иных сторон» (АСЭИ. Т. Ш. № 333, 354).

[31] АСЭИ. Т. III. № 158.

[32] Там же. № 164. См. также № 165.

[33] Там же. Т. П. № 293.

[34] Там же. Т. I. № 224.

[35] Можно высказать предположение, что теми же мотивами отчасти была продиктована и практика раздачи в вотчины вообще пустых, неосвоенных земель. Здесь названные задачи совпадали с внутренней колонизацией.

[36] Фроянов ИЛ. Указ. соч. С. 24.

[37] Договоры Великого Новгорода косвенно отразили развивавшиеся крестьянские переходы, начиная с ХШ столетия. (См.: Фроянов И.Я. О возникновении крестьянских переходов в России // Веста. ЛГУ. Истор. яз. Лит. 1978. № 14, вып. 3. С. 32-33; См. также: Черепнин Л.В. Образование Русского централизованного государства. С. 251.)

[38] Черепнин Л.В. Спорные вопросы. С. 243-244.

[39] Смирнов И.И. Проблемы крестьянства и феодализма в советской исторической литературе // 25 лет исторической науки в СССР. М., 1942. С 102. См. также: Смирнов И.И. Заметки о феодальной Руси XIV-XV вв. (По поводу исследования Л.В. Черепнина «Образование Русского централизованного государства в XIV-XV вв.») // История СССР. 1962. № 3. С. 148.

[40] Фроянов И.Я. О возникновении крестьянских переходов в России. С. 34.

[41] Черепнин Л.В. Образование Русского централизованного государства. С. 252. В связи с этим подходом ученого его концепция влияния процесса централизации государства на размах крестьянских переходов выглядит несколько прямолинейно и упрощенно («С объединением русских земель и образованием централизованного государства таких «иных княжений» оставалось все меньше. Так подготавливалось стеснение права перехода крестьян в масштабе всего государства» // Там же).

[42] АСЭИ. Т. II. № 158.

[43] Там же. Т. Ш. № 361, 362, 369,388, 389.

[44] Там же. Т. П. № 199. Вероятнее всего, в эту эпоху так называемые верные и княжеские (дворцовые) волости были еще слабо отличимы друг от друга.

[45] В литературе это упорядочивание расценивается, как правило, в русле мер, генетически связанных с крепостничеством.

[46] Греков БД. Крестьяне на Руси. Т. П. С. 47-53.

[47] Пьянков А.П. Формы феодальной ренты в Северо-Восточной Руси в XIV- XV веках // Учен. зап. Могилев, гос. пед. ин-та. Вып. 1. Минск, 1955. С. 3-30; Горский АД. Очерки экономического положения крестьян Северо-Восточной Руси XIV-XV вв. М., 1960. С. 234-243; ЧерепнинЛ.В. Образование Русского централизованного государства. С. 227-232.

[48] Кочин Г.Е. Указ. соч. С. 349-355.

[49] Там же. С. 313, 352-353.

[50] См.: ЧерепнинЛ.В. Спорные вопросы. С. 239-240.

[51] АФЗХ. Ч. I. № 21. Мнение Г.Е. Кочина об отражении в грамоте 1391 г. практики жеребьевой или десятинной пашни было поддержано и развито Л.В. Даниловой (см.: Данилова Л.В. Указ. соч. С. 15).

[52] Цит. по: Греков БД. Крестьяне на Руси. Т. П. С. 52. В архаичной символике «во имя бога» можно видеть и подтверждение мысли Л.В. Даниловой о том, что княжеская «десятинная пашня этого времени непосредственно вырастала из коллективных работ, практикуемых на общественных полях черной волости» (см.: Данилова Л.В. Указ. соч. С. 15).