— Если по правде сказать… да, было трудновато. Стерпел. Гранаты у тебя есть?
Юлия взяла у радиста гранаты, спрятала под куртку.
— А насчет того, что «Дунай» женщина, не беспокойся. Вдоволь нанюхалась пороху за эту неделю. Не первое задание выполняю. Была в самом пекле, в казармах Килиана. Была в кино «Корвин». Пробиралась на Московскую площадь. Была даже…
— Молчи! Не имеешь права.
— Верно, есть грех, болтливая. Это все, что осталось от женского рода.
Михай посмотрел на нее так, как посмотрел бы Мартон, если бы воскрес.
— Неправда. Вся ты, с ног до головы, жен… девушка.
— Ты даже и это сохранил? Здесь? Удивительно!.. Где Жужанна?
— Там, в своей комнате. Я ее предупредил. Что нам приказано сделать?
— Взорвать это гнездо. Не сейчас. Когда шайка будет в сборе. Все должны быть уничтожены. До единого. Подождем Арпада и его людей.
— Как же они сюда войдут?
— Не беспокойся. Наденут плащ-невидимку.
Юлия ушла, а он все еще улыбается. Так вот и суждено ему всегда расплываться в улыбке: и когда увидит ее, и когда подумает о ней, и когда почувствует, угадает ее приближение.
Михай набивает карманы патронами, засовывает за пояс пистолеты, вставляет в гранаты запалы, а сам прислушивается к девичьим голосам, доносящимся из комнаты Жужанны.
Приоткрылась дверь, и заглянул Антал.
— Ну?
— Ага! — Михай до 23 октября был веселым человеком. Шутил, разговаривая о самом серьезном, но теперь… Если бы еще неделю прожил среди «национал-гвардейцев», разучился бы и смеяться.
— Что это за «ага»? — нахмурился Антал.
— А что это за «ну»?
— Я про нее, про гостью, спрашиваю.
— Вот теперь ясен вопрос. Встретились, как положено в таких случаях: смех сквозь слезы, ахи-вздохи, поцелуи. Антал, ты знаешь, я тебя уже люблю, — вдруг объявил Михай.
— Это ж почему? За что? — «Гвардеец» смущенно улыбался.
— За то, что ты сделаешь сегодня. И за то, что ты уже сделал.
— А я еще ничего не сделал.
— Сделал! Меня признал своим командиром — первое твое дело. Привел сюда эту девушку — второе. Благодарю.
Забыли все плохое Жужанна и Юлия, будто и не было между ними глубокой пропасти октябрьских событий, огненного Будапешта и расстрелянного Мартона. Подруги опять вместе, по эту сторону баррикад, одинаково думают, чувствуют, одно дело делают.
— Сумеешь, Жужа?
— Не беспокойся. Не промахнусь, не запоздаю. Я дочь оружейного мастера. Забыла? И ничего не боюсь. Ты ведь не боишься?
— Так то я! Семь дней и ночей воюю. Семь дней и ночей не думаю о себе.
— Юлишка, я всегда любила тебя, но сейчас… если бы ты знала, какая ты стала! Ты — и не ты.