— Благодарю.
Один угол стола был завален грудой коричневых конвертов, частично уже надписанных крупным почерком Таллиса. Другой конец покрыт стопками книг и тетрадей, а на них — скрученный номер «Стейтсмена», в который сделана была попытка завернуть костистые останки копченой селедки. Сняв его, Таллис переложил сверток на пол.
— Выпьете чаю?
— Нет, спасибо.
— Пива?
— Благодарю вас, нет. Как ваша рука?
— Рука?
— Когда я был здесь в прошлый раз, вы порезали руку.
— Ах да. Я потом залепил ее пластырем и забыл. Вот он, пластырь. Наверное, уже зажило.
— Может быть, лучше все же снять и посмотреть? Подойдите сюда, я взгляну. Пластырь надо содрать. Будет больно.
Джулиус отодрал пластырь.
— У-ухх.
Пока Джулиус осматривал порез, Таллис покорно стоял и смотрел в окно. Ранка почти зажила. Кожа над ней была рябоватой, сморщенной и несколько более светлой, чем вокруг.
— Теперь лучше не закрывать ее, — сказал Джулиус. — Необходим доступ воздуха. Но вообще следовало бы иногда и мыть руки. Правило старомодное, но не лишенное смысла.
— Простите.
— Я не в порядке критики, а в порядке заботы. Таллис сел с той стороны стола, где лежали конверты.
Опустил голову, потом снова поднял. Усталость и сумерки словно соткали легкую завесу между ним и Джулиусом. Тот был в синей тенниске и легкой куртке из мягкого серого твида. Выглядел отдохнувшим и моложавым. В кухне, освещаемой только последними слабыми отблесками вечернего солнца, было холодновато. Тонкий дрожащий луч, пробившись между стенами, лег треугольным светлым пятном на сушилку, высветил гниющую деревянную раму и зеленые пятна плесени, покрывающие содержимое суповой тарелки. Предметы, прыгавшие по кухонному столу, наконец застыли. Таллис протер глаза, потом попытался прочистить уши. Глаза болели. Уши свербило, неприятное ощущение шло по евстахиевым трубам к горлу. Нёбо саднило, язык, кажется, воспалился.
— Что вы сказали?
— Что необходимо сделать генеральную уборку. Все это вредно для здоровья.
— Не хватает времени.
— Найдите его. Все эти ваши нелепые хлопоты ни к чему. И занимаетесь вы ими, чтобы не думать о другом.
— Возможно.
— Нужно найти разумного человека, который поможет вам разобраться в этих завалах. Должен же быть в окрестностях добрый самаритянин.
— Добрый самаритянин здешних мест — я.
— К-хм. Как ваш отец?
— Хорошо. То есть по-прежнему.
— Вы сказали ему?
— Нет, — все еще ковыряя в ушах, повинился Таллис. Вздохнул: — Думаю, вы абсолютно правы, говоря, что это необходимо. Ему нужно знать правду. Он, может быть, даже предпримет что-то. Но это так дьявольски трудно. Как найти подходящий момент, когда все они одинаковы? Кажется непростительным своеволием использовать вдруг какой-то из них, чтобы взять и разом перевернуть для него весь мир. К тому же сейчас ему лучше. Боли уменьшились, он приободрился. Встал с постели. В данный момент его даже нет дома: кормит голубей.
— Его уже начали облучать?
— Нет. Я боялся, что, как только это начнется, он догадается. Но они собираются сказать ему, что это прогревание, которое будет полезно его артриту. Он вечно ругается на врачей, но верит всему, что они говорят.