Да и достоин ли он Хильды? Говоря о жене, он нередко позволял себе чуть ли не покровительственный тон, этакое «Хильда, конечно, не изобрела пороха, но очень милая женщина». Ему было не разглядеть, что Хильда умнее и лучше него. Хильда не размазня. Удивительно добрая и нежная, она способна быть и глубоко правдивой, и решительной. Ей вовсе не нужны расплывчатые разговоры о нравственности, она нравственна и без них. Кто всегда рассуждал о необходимости помогать людям? Руперт. Кто действительно помогал им? Хильда. Но никто как-то не замечал этих качеств Хильды, так как она сама их даже не осознавала. Обо всех своих добрых делах говорила шутя.
Морган сидела, закрыв глаза и чуть наклонившись вперед, и чувствовала, как затвердевает, становясь незнакомой ей маской, лицо, как где-то там в глубине содрогаются и колеблются самые потаенные основы ее существа. Я просто не понимала, кто я, но я пойму, говорила она себе. Пойму. Она просидела так очень долго и по прошествии этого времени пожалела, что порвала письмо Хильды. Теперь она могла бы перечесть его, поразмышлять над ним. В первый момент письмо так потрясло и принесло такую боль, что она инстинктивно уничтожила этот источник боли. Казалось, прочитать его во второй раз было бы немыслимым. Но сейчас стало уже возможным. Придвинув мусорную корзинку, она начала разбирать обрывки.
Что-то на них оказалось написанным почерком Таллиса, и она сразу бросила их на пол. Ах да, ведь это остатки письма, которое она разорвала, не прочитав. Теперь письмо Таллиса и письмо Хильды безнадежно перемешались.
Вытаскивая обрывки бумаги, она раскладывала их на полу. Помнишь ли нашу совместную жизнь? — было от Таллиса, даже и в раннем детстве — от Хильды, под семейными узами я понимаю — от Таллиса, твое небрежное отношение могло бы подсказать — от Хильды, купить тебе обручальное кольцо — от Таллиса, Руперт подыгрывал тебе? Наше счастье — от Хильды, множество глупых пустяков, любимая — от Таллиса, но именно это предательство — от Хильды, попытка командовать, а не униженно просить — от Таллиса, низменный обман и ложь — от Хильды, незамутненные и яркие — от Таллиса, оскверненные и разрушенные — от Хильды, навсегда, навсегда — от Таллиса, никогда, никогда — от Хильды.
Мужчины, подумала Морган. Все мои беды идут от мужчин. Счастлива я была только давным-давно, малюткой, рядом с Хильдой. Да и не так давно, но только в те периоды, когда Хильда меня опекала. Я никогда в этом не признавалась, но в глубине души знала, что только ее забота дает мне надежный покой. Сходя с ума от отчаяния в Америке, я могла отдышаться, только когда вспоминала о Хильде, и, решив, что вернусь домой, я, конечно, вернулась к ней. Каким глупым ребячеством было ее обманывать! Как можно было надеяться, что это удастся? Игры с Рупертом были, конечно же, идиотством. Но обман сестры — преступление, и за это преступление она расплатится болью, болью мучительной и очищающей, проживаемой рядом с сестрой, которая будет ее судьей, карателем и в конце концов исцелительницей.
Окидывая взглядом свою жизнь и сложные взаимосвязи прошлого и настоящего, она, все еще не оправившись от шока, вызванного письмом Хильды, почувствовала где-то в глубине души саднящую, но твердую уверенность, что наконец-то ухватила правду. По сравнению с узами, соединявшими ее с Хильдой, все эти мужчины, любовники и мужья, оказывались не так уж и существенны. Да-да, вдруг поняла она, по сравнению с ее узами с Хильдой даже и Хильдин брак не более чем эпизод. Что-то другое может оскверниться и разрушиться, но то, что связало Хильду и Морган, — вечно. Конечно, она поступила неправильно. Но судить ее может одна только Хильда.
Морган вскинула голову, и луч, пришедший из тьмы забытых первооснов ее жизни, отразился в ее глазах, придав им сияние янтаря. Хильда должна узнать об этом, Хильда должна понять, что нет потрясения, боли, проступка, которые были бы в состоянии уничтожить их пожизненную и нерасторжимую связь.
Солнце погасло, и комната окунулась в коричневатые сумерки. Встав, Морган зажгла лампу и подошла к письменному столу.
Письмо Руперту было длинным и начиналось так:
Хильде она написала коротко:
17
— Аксель, пожалуйста, останови машину. В любом месте. Ничего не ответив, Аксель свернул в боковую улочку, остановился и заглушил мотор. Взяв сигарету, зажег ее и, глядя прямо перед собой, закурил. Они ехали с Прайори-гроув, где только что произошел эпизод погружения Джулиуса в воды бассейна.
— Мне нужно кое-что сказать тебе, — начал Саймон. Аксель молчал.
— Случилось много такого, о чем ты не знаешь… — Саймон почувствовал, что говорит с большим трудом. Горло еще саднило. От волнения он мучительно покраснел и боролся с чем-то вроде рыдания.
Аксель по-прежнему молчал и курил, глядя на дорогу.
— Послушай, — продолжил Саймон. — Я должен рассказать все. Нужно было, конечно, сделать это с самого начала, но я боялся. Боялся, что ты рассердишься, не поймешь что-нибудь, не поверишь мне или увидишь меня вдруг в каком-то мерзком свете. Но сейчас все настолько плохо, а Джулиус… он просто вертит мной… то есть как бы направляет мои поступки… А то, что ты сказал, когда мы ехали к Руперту, так ужасно, что мне, пожалуй, уже нечего терять. Я хочу сказать, хуже, чем ты думаешь обо мне сейчас, думать уже немыслимо. Ведь ты подозреваешь то, чего нет и в помине. А если я расскажу тебе всю правду, может быть, ты и поймешь, что это вся правда, и поверишь мне.
Он сделал паузу. Аксель сохранял неподвижность. Одна рука на руле, в другой сигарета, взгляд устремлен вперед.
— Все это началось в тот день, когда Джулиус был у нас на обеде, — продолжал Саймон. — Перед уходом он прошептал, чтобы я пришел к нему в следующую пятницу, вечером. Речь шла о вечере, когда ты должен был слушать «Фиделио». Он сказал мне: «Приходи, но ни слова Акселю». Это мне показалось странным, но я подумал, что он хочет поговорить о подарке или еще о чем-то в связи с твоим днем рождения, и пошел… Понимаю, что это прозвучит дико, но, честное слово, все правда… Когда я пришел, Джулиуса там не было, но была Морган. Совершенно голая…
— Голая? — Аксель отбросил сигарету, но на лице не дрогнул ни один мускул.
— Да. Что-то произошло у них с Джулиусом, что именно, я не знаю, и он уничтожил ее одежду… да-да, я понимаю, что это звучит как бред… а потом запер спальню и ушел, оставив ее одну в квартире. Так что, когда я пришел, она была там одна и голая. Она попросила меня одолжить ей мою одежду, чтобы съездить на Прайори-гроув за своей, и я отдал ей все свои вещи, а когда пришел Джулиус, я был там, голый…
Саймон остановился. Но Аксель не сказал ни слова.
— Джулиуса все это просто развеселило. Он сказал, что забыл о своем приглашении и что просил меня прийти просто так, чтобы увидеть, сделаю ли я это. Потом вернулась Морган, отдала мне одежду и уговорила не рассказывать тебе обо всей этой истории. Их обоих она ужасно смешила. Потом…
— Подожди. Я хочу кое-что уточнить. Почему им хотелось, чтобы ты ничего не рассказывал, и почему ты согласился?
— Морган хотелось, чтобы никто не знал о ее посещении Джулиуса и обо всей этой дикой истории. Они сказали, что ты назовешь все это абсурдом, сочтешь, что я вел себя смешно и недостойно, и не простишь мне участия в подобной ситуации. А я подумал, что это очень похоже на правду. Ну так вот и…
— Подожди. С этой историей покончено? — Да.
— У тебя было что-нибудь эротическое с Джулиусом, или с Морган?
Повернув голову, Аксель смотрел в лицо Саймону. Тот ответил на его взгляд:
— Нет.
— Продолжай.
— Ты мне веришь, Аксель?