— Ты меня удивляешь, Джулиус, — сказал Аксель. — А вот я — мог бы.
— Кого и когда?
— Ну… при определенных обстоятельствах я, полагаю, мог бы стукнуть Саймона.
Аксель и Джулиус рассмеялись.
— И при каких же это обстоятельствах? — лукаво спросил Джулиус.
Оба опять залились смехом.
Кажется, я сейчас упаду в обморок или расплачусь, подумал Саймон. Лучше мне выйти прежде, чем это произойдет. Он встал и тихо пошел к двери.
Когда пробирался за стулом Акселя, тот ухватил его за рукав:
— Саймон!
— Да? — Саймон вздрогнул.
— Я считаю, что ты сегодня вел себя очень храбро, мой дорогой. — Сквозь ткань пиджака Саймон почувствовал теплоту руки Акселя. Теперь у нас все будет хорошо, подумал он.
Обернувшись, Аксель взглянул на Саймона. Над его головой Саймон увидел сияющее лицо Джулиуса. Это лицо властно притянуло к себе взгляд Саймона, и, прежде чем он повернулся к двери, Джулиус выразительно подмигнул ему.
Саймон доплелся до кухни. Ну и свинья же я! — подумал он. Сел, положил голову на руки и заплакал.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
1
В те самые секунды, когда часы на Биг-Бене били десять, Руперт Фостер вошел в свой кабинет в Уайтхолле. Время его появления всегда колебалось не более чем в пределах одной-двух минут. Большое, прямоугольной формы окно выходило в Сент-Джеймский парк, пышно одетый сейчас июльской листвой. Бледно-голубое изогнутое озеро казалось под ясным небом эмалевым. Дворец едва виднелся за деревьями, словно усадебный дом где-нибудь далеко, в глуши.
Удовлетворенно вздохнув, он выложил на стол свой номер «Таймс». Кроссворд, который он разгадывал в вагоне, был решен почти полностью. Когда-нибудь он поставит рекорд — решит все до конца. Кабинет выглядел по-деловому, но приятно. Некоторые из коллег Руперта ставили у себя безделушки, развешивали цветные семейные фото и даже разводили цветы. Руперт не одобрял этого и ограничился тем, что оживил белые стены серией купленных на распродаже архитектурных эскизов восемнадцатого века. Казенная мебель в комнате была не слишком уродливой, ковер — пушистым, письменный стол — внушительным. На нем аккуратными стопками разложены бумаги. Аккуратные стопки бумаги успокаивают. Роль пресспапье играли отшлифованные морем камни, которые супруги Фостер привозили с берегов рек и морских побережий всех стран Европы.
Открыв окно, Руперт облокотился о подоконник и выглянул в парк. Он был из тех, кто, пожалуй, не любил отпусков и, пожалуй, предпочел бы и вовсе без них обходиться. Куда милее были будни с их ощущением привычного ритма жизни, чья физическая пульсация свидетельствует о неизменности его благополучия. Работа ему нравилась, и он знал, что делает ее хорошо. Не торопился, но успевал всегда в срок. Путешествовал, в общем-то, чтобы доставить удовольствие семье. И коттедж в Пемборшире тоже был для жены. Недельку-другую Хильде ужасно нравилось скоблить деревянные столы, сушить вымокшую одежду и добывать провизию. Подсмеиваясь, Руперт часто говорил ей, что у нее синдром Робинзона Крузо.
В последние дни Руперт все время просыпался с ощущением, что случилось что-то хорошее, и сразу же вспоминал: Питер решил вернуться в октябре в Кембридж. Стремление отторгнуть общество, к счастью, было недолговечным. Сестра Хильды сумела преодолеть его, завоевав любовь мальчика и добившись его послушания. Питер даже два раза заходил домой и подолгу беседовал с Хильдой. Правда, выбирал те часы, когда отец отсутствует. Но враждебность, которую сын проявлял к нему, не слишком беспокоила Руперта. Эта фаза пройдет. Он помнил, что пережил что-то подобное по отношению к своему отцу, хотя, в целом, они и были в прекрасных отношениях. Их, правда, объединяла забота о младшем брате Саймоне, необходимость в которой еще усилилась после смерти матери.
Как важны чистые привязанности и иметь кого-то, о ком нужно позаботиться. Для него это был Саймон. А позже Хильда, Питер. Теперь к ним прибавилась Морган. Милейшая свояченица, безусловно, нуждалась в заботе. Ее жизнь складывалась непросто. Без конца обсуждая это с Хильдой, он с теплотой и озабоченностью думал о происходящем. Морган ушла от мужа, чтобы жить с Джулиусом Кингом. А теперь ушла и от Джулиуса. Или все-таки Джулиус ушел от нее? Никто так в этом и не разобрался. Хильда с недавних пор заявляет, что Морган вернется в конце концов домой, к Таллису Броуну. «Она его любит. Она за ним замужем. Это ее судьба». Хильда отнюдь не всегда так считала. Руперт не понимал, почему она так уверилась в этом сейчас. Хильда всегда готова была встать на сторону сестры, и Руперт подозревал, что новая точка зрения была результатом ее растущей враждебности к Джулиусу. Руперт отлично понимал, почему Джулиус так часто вызывает неприязнь, в особенности неприязнь женщин, если они, конечно, не были влюблены в него. Обычная прямота Джулиуса бывала оскорбительна. Он никогда не вносил в свою речь ту крошечную толику притворства, которую обычно полагают неизбежной для нормального общения.
Руперту не казалось, что свояченица вернется к мужу. С его точки зрения, Морган переживала тяжелый личностный кризис. Ей нравилось играть роль независимой и свободной женщины, но на деле она всегда оставалась за чьей-то спиной. Выросла под сенью Хильдиной опеки. Будучи гораздо способнее сестры, всегда подчинялась более простой, мягкой, цельной натуре Хильды и черпала в ней утешение. Школьные занятия и университет поглотили неуемную юношескую энергию Морган. Тогда же проскользнуло несколько эпизодических романов. «Все эти мужчины просто не стоят ее!» — жаловалась Хильда Руперту. И в самом деле, неглубокий человек не мог бы подойти Морган. А потом началось то, что Хильда называла «Таллис-фантазия. Жизнь Морган где-то в хрониках Мэлори». Руперту Таллис отнюдь не казался Рыцарем круглого стола. Но отчетливо видел, что бедного парня очень неплохо было бы отмыть. «Морган кажется, что, став женой Таллиса, она сумеет сочетать брак с забвением земного. В душе этой девочки прячется фанатичная монахиня». Руперт не понимал, что это значит.
Все эти события, думал Руперт, основательно задержали взросление Морган. И оно совершается сейчас. Ей нужно разобраться и в себе, и в окружающей ее жизни. Не представляю себе ее возвращения к Таллису. Но и возможностей продолжения связи с Джулиусом не вижу. Джулиус не принес ей вреда. Он встряхнул ее, может быть, выступил ее учителем. Но он не из тех, кто женится. Ему нужно периодически сбрасывать старую кожу. Какое-то время Морган придется побыть одной. Ее разрывают страсти, ей, вероятно, придется страдать и вынести страдания, о которых она пока не догадывается. Сейчас ей все еще хочется прятаться от проблем. Пытаться избежать встречи с самой собой.
Он вспомнил ее такой, какой видел в последний раз. В кухне на Прайори-гроув она помогала Хильде возиться с розами. Скакала вокруг нее в своих облегающих розоватых брюках и голубом хлопчатобумажном свитере, строила забавные рожицы, разбрасывала цветы, сыпала бело-розовые лепестки себе на голову, брала их в рот, совала Хильде за шиворот, вскрикивала, уколовшись, смеялась… А Хильда — улыбающаяся, спокойная, полноватая, с платком, повязанным на седеющих волосах, и в огромном мясницком фартуке поверх платья — продолжала спокойно отщипывать листья и составлять букеты, делая вид, что не замечает всех этих прыжков и криков. Со стороны ее можно было принять за мать Морган.
Ей нужно перестать отворачиваться от жизни, подумал он, чувствуя искреннюю озабоченность судьбой свояченицы. Я должен наставить ее, насколько могу, помочь. Нужно, чтобы она наконец разглядела свой путь.
Естественно и привычно мысль Руперта перекинулась к его теперь уже почти законченной книге на темы морали, и он снова задумался, в состоянии ли она помочь тем, кто, подобно Морган, потерял свое направление в жизни. Сумеют ли написанные им слова принести утешение, предостеречь от неправильного решения, укрепить в правильном? На этот вопрос он не знал ответа. Руперт не мнил себя крупным философом. Он был наделен здравым смыслом, накопил опыт и неплохо владел пером. Таких людей множество. На их фоне Руперт, как он считал, обладал дополнительно только одним: уверенностью в моральных ориентирах и смелостью говорить о них. Он знал разницу между добром и злом. Философы-моралисты, полагал он, обычно слишком застенчивы, в особенности теперь, когда им приходится держать в уме и логический позитивизм, и психологию, и социологию, и компьютерологию, и еще бог знает что. Они исписывают страницы, оправдываясь перед всеми подряд, и пишут любым языком, но только не своим собственным. Его книга — пусть она и не без недостатков — ни перед кем не оправдывается. Как только появится машинописный экземпляр, он даст его Морган. Пусть просмотрит, ему интересно знать ее мнение.
Руперт провел рукой по своим светлым волосам. Выгорев на солнце, они сделались непослушными и сухими, но то же солнце придало коже приятную гладкость и цвет полированной бронзы, что, как он прекрасно осознавал, делало его еще моложавее, чем обычно. Сегодня, на совещании с правительственными экономическими советниками, он должен выглядеть представительным и солидным. И он с этим справится без труда. Игру под названием «совещание» Руперт знал досконально. И давно уже перестал нервничать в присутствии этих новоявленных «шишек» или предполагать, что эксперты владеют некоей тайной проникновения в суть дела. Он повидал достаточно их промахов и в глубине души полагал, что на их месте справлялся бы лучше. Но все-таки они любимчики министров, и с ними необходимо соблюдать политес. Он будет вести себя сдержанно, с чувством собственного достоинства и едва ощутимой иронией.
Оставив окно открытым, Руперт вернулся к столу. Долетавший из парка ветер приносил свежесть и бодрость, пронизанные слабым запахом цветов. Все вместе составляло странную светлую и воздушную атмосферу летнего лондонского утра, когда солнце, казалось, только что затопило весь город, сделав его серебристым, невесомым и умытым. Но вообще-то было уже не так рано и, как напомнил себе Руперт, пора было кончать с пустыми медитациями и браться за работу.
Хорошо обученная секретарша, милое существо, обожающее комнатные растения, которым Руперт сумел-таки запретить перешагивать порог своего кабинета, уже рассортировала бумаги, включая и те секретные, доступ к которым ей был разрешен. Реферативные копии докладных из министерских комитетов были разложены по папкам трех цветов: голубой, зеленой и желтой. Привычно неприятно бьющие в глаза бумаги, помеченные красным флажком, прижаты куском застывшей лавы из вулкана на Сицилии. Сегодняшние письма, вскрытые и рассортированные, аккуратно придавлены осколком розового гранита из Абердина. Одно письмо почему-то не вскрыто. На конверте с напечатанным на машинке адресом пометка: «Личное». Руперт взглянул на него с удивлением. Он никогда не пользовался адресом офиса для своей личной переписки, хотя и знал, что многие его коллеги по самым разным причинам прибегали к этому. Руперт протянул руку к письму, но тут зазвонил телефон, и рабочий день начался беседой с озабоченным сотрудником, которого донимал сердитый сотрудник, предельно взволнованный мнением одного из министров по поводу помеченной красным флажком бумаги, лежащей сейчас на столе перед Рупертом. После чуть ли не часа телефонных переговоров Руперт написал краткую записку и избавился от опасного досье, отправив его мигать красным флажком на чужом столе. Тут он снова заметил дожидавшийся его заклеенный конверт и начал левой рукой вскрывать его, одновременно просматривая меморандум о «Стагнации в области государственного содействия». Краешком глаза он увидел, что письмо от Морган.
Знакомый почерк странным образом взволновал Руперта. Отложив меморандум, он вынул лист из конверта, развернул его. Письмо было длинным, явно написанным торопливо, пестрящим вычеркнутыми словами. Содержание было следующим:
Внизу, торопливо, неаккуратно, едва разборчиво, нацарапано: