И я повел… Бомбили Вроцлав в Польше. Высота была три тысячи метров. На подходе зенитка малокалиберная как врежет! Один снаряд малокалиберный попал мне в левый мотор и взорвался. Стрелки как закричали:
— Командир, левый мотор! Бензин!!!..
Вот тут счастье. Бензиновая трубка пробита, но она на стороне, противоположной выхлопному патрубку, и бензин бьет в другую сторону. Я быстро второму мотору полные обороты, а поврежденный выключил. С двумя тоннами бомб самолет идет со снижением. Идем со снижением, со снижением… А зенитка хлещет… Я кричу штурману:
— Не сбрось бомбы на своих! А то расстреляют.
Штурман кричит:
— Командир, еще несколько секунд!
И вдруг как по команде зенитка замолчала. Видно, с земли увидели, что на одном моторе иду, и спасибо наземным, подавили всю зенитную артиллерию. Уже высота тысяча. А минимальная высота сброса под пятьсот метров, как раз подходит, смотрю, открываются люки, и лампочка загорелась. Ну, слава богу! Сбросил бомбы… Развернулся «блином» и на свою территорию. Около часа шел на одном моторе и сел в Ченстохово. Мои ведомые, Лешка Фадеев и Петя Бобров, попросили разрешения и тоже сели. Я смотрю: давление в гидросистеме есть, выпустил шасси, сел. Думаю, надо сойти с полосы, нажал на правый тормоз, мне давление позволяло, и сошел с полосы. Это же надо, какое счастье… И самолет цел, и люди целы!
Выключил моторы, оставляю «правака» — правого летчика — и стрелка охранять самолет, сам со штурманом сел к Фадееву и лечу в базу, докладываю. На второй или третий день я свой самолет перегнал.
— На каких дальностях работал ваш полк?
— В основном дальность полета была пять-шесть часов. Потом, когда нам стали ставить дополнительный бак в люк, тогда могли летать более семи часов. Обычно летали на скорости двести — двести двадцать миль. Миля — одна целая шесть десятых километра. Когда баки стали ставить, тогда подвеску внешнюю делали, четыре по двести пятьдесят. Но она у нас не привилась. И вешали вовнутрь четыре по двести пятьдесят или две по пятьсот вместе с этим баком. И летали по семь с лишним часов.
Особо дальние полеты были на выполнение специальных заданий — выброску агентов. Раньше нам об этом запрещалось даже рот открывать, а сейчас болтают везде.
Вызвал меня командир полка:
— Отбирай пять экипажей и твой — шестой. Будешь выбрасывать агентов.
Тогда дополнительный бак ставили, и я мог летать без посадки порядка четырнадцати часов. Агентуру я с аэродрома Раменское возил.
Под Варшаву, двенадцать километров восточнее города Минск-Мазовецкий, сбрасывал старика с огромным брюхом и девушку красавицу лет шестнадцати-семнадцати. Приказали сбросить только при наличии условных знаков — три зажженных костра. Я взял это задание себе. Полетели, сбросил точно — девушка попала прямо на эти костры.
Потом по всей Польше бросали, по всей Германии, в Прибалтике бросали. Сбрасывал с высоты триста, четыреста метров, чтобы не отнесло далеко.
Когда стали бросать агентов в чужой глубокий тыл, в том числе и к союзникам, то задание и точку сброса получали от генерала Главного разведывательного управления Генштаба. И вот однажды он говорит:
— Есть очень важный агент — майор войск СС, тот, который охранял Паулюса и в войну, и когда они в Суздале были в плену.
Я говорю:
— Давайте мне.
Вынимает этот генерал карту крупного масштаба — Берлин:
— Надо сбросить западнее Берлина, восемьдесят километров. Вот в этот лесок, тут полянка небольшая.
Я говорю:
— Давайте.
Штурмана спрашиваю:
— Как, найдем?
— Командир, ночь лунная, лишь бы не было низких облаков. А так я найду, конечно.
Прилетаем, Берлин освещен, трамваи ходят. Делаем один круг, второй, с третьего круга его сбрасываем. Как сбрасывали? В Б-25 два бомболюка, внешний и внутренний. Когда надо агента сбрасывать, внешний оставляли на земле. Открывали люк, агент садился с парашютом, а правый летчик вылезал, пристегивал его парашют и по команде его выталкивал. Он падал, парашют раскрывался. Все. Так и его выбросил. Передаю по дальней связи:
— Задание выполнено.
А мне уже с земли отвечают: