— А ну, рассказывай.
— Что рассказывать?
— Все рассказывай. Что рисует, как рисует?
— Хорошо рисует. — Кирилл заулыбался. — Речку, доярок, Макара Осипыча, передового комбайнера изобразила. А стенную газету разрисовала — ну, надорвешься… — Он опасливо провел рукой поверх одеяла по своему животу, поморщился. — Только отвлекают ее сильно. Сначала полеводы пристали: оформляй доски показателей для бригад. Сделала. Потом шоферы уговорили писать номера на бортах — это уж ни в какие ворота не лезет! Все равно не отказала. А сейчас агитплакаты рисует, все краски извела… Куда же вы? Посидите еще. Вон опять дождик пошел.
— Надо ехать. Ты вот что, Кирюха, не переживай. Краски я доставлю.
— Возьмите же, деньги.
— Новый фокус — у больного деньги брать. Я найду.
— Ну, знаете… — Кирилл преданными глазами посмотрел на Леву. — Я комсомолец, в бога, конечно, не верю. Но вас мне, ей-богу, сам бог послал.
— Дурак! — нежно сказал Лёва. — Это тебя мне бог послал.
В коридоре топтался белобрысый парень с блокнотом в руке.
— Одну минутку, товарищ Королевич. Я из районных последних известий. Вы совершили благородный поступок. Я должен…;
— Ну-ну, давай без соплей. Я этого не люблю. — Лёва легко отстранил белобрысого и ушел, напевая:
Охра, сепия, кармин, Тушь, гуашь, ультрамарин!..
Через несколько минут он уже входил в раймаг.
— Привет, Борис Борисович! У вас есть, будьте любезны, краски?
— Здравствуйте, товарищ Лёва. Каких красок вам дать?
— Таких, какими Александр Степанович раскрашивал алые паруса.
— Какие паруса и какой Александр Степанович?! Не знаю, кого вы имеете в виду, но красок в нашей торговой точке полный ассортимент. Вот, к вашим услугам, — берлинская лазурь, изумрудная зелень, свинцовые белила, сурик, киноварь… Ай, всё, что хотите. Сколько возьмете?
— Все. Чохом по два тюбика. Заверните.
— Клавочка, обслужите оптового покупателя. Что еще прикажете, Лев Григорьевич? Случайно есть рубашки вашего размера, носки — безразмерные, макинтоши, галоши. Выбирайте.
Лёва рассеянно оглядел витрины, полки, прилавок. На прилавке лежал небольшой пестрый коврик.
— Возьму ковёр. Вот этот — сто на шестьдесят сантиметров. Впрочем, постойте… Кажется, у меня не хватит презренного металла.
— Ай, кого это волнует? Что я вас первый раз вижу? Пришлете остаток с попутной машиной. Я пока свои доложу. Клавочка, выбейте чек.
— Борис Борисович, вы не завмаг. Вы — маг! Маг и волшебник. Спасибо… Привет!
Держа под мышкой свернутый в трубку коврик и размахивая пакетом с красками, Лёва большими шагами пошел из магазина. Завмаг посмотрел ему вслед поверх очков.
— Сумасшедший. Кассирша Клава вздохнула.
— Эх, Борис Борисович, не читали вы «Алые паруса». Лев Григорьевич, по всему видно, надумал жениться.
Завмаг добродушно кивнул:
— Так я же и говорю, что он сумасшедший.
В женском общежитии — просторной комнате с узкими койками вдоль стен — художница рисовала на большом столе плакат: румяная большеглазая девчонка за штурвалом комбайна, и надпись: «Девушки! Смелее овладевайте передовой техникой». За согнутой спиной художницы стояли парни и, шушукаясь, следили за ее работой.