Успеть проститься: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

В молодости князь не боялся ничего — ни холеры, ни врагов. Он, утомившись в походе, мог, беспечный, спать в седле — в золотом, княжеском, которое в старости сменил на железное, кощеево, — теперь же он и ночью не знал сна. Не доверяя страже, выходил он на башню, прислушивался, не скачут ли по степи татары, и всякий раз, услышав топот и ржание диких коней, кричал тревогу, хотя бы была и старая луна, при которой татары никогда не пускались в набег, считая благоприятствующей для своих хищных дел новолуние. Но князь вглядывался в ночь глазами бессонной старости, и в лунном свете ему мерещились за рекою не то крымчаки, скачущие на своих коньках как обезьяны на собаках, не то сами духи Дикого Поля, посланцы беззаконного хаоса, возбудители злобы, безумия, мести, сеятели раздора, тяжб, споров, нужды, голода, разрухи. Эти демоны разрушения, водители народов степи, которые искали легкую добычу, а нашли гибель, были голодны и свирепы. Народы, подвластные их воле, исчезли, а они остались, их тенями была наполнена ночная степь, и город был открыт для их вторжения, городские стены были растащены горожанами на дрова и постройки. Стены пали, и в городе, в котором некогда обитали любовь, гостеприимство, вежливость, щедрость, благочестие, доброжелательность, честность, теперь хозяйничали ненависть, измена, алчность, скаредность, зависть, уныние, похотливая старость, лицемерие.

В молодости князь не сомневался в своей любви к Богу и в любви Бога к нему и редко хаживал в храм; в старости он каждую субботу подпоясывался хмелем, вешал нищенскую торбу через плечо, брал в руки посох, обломок копья и шел в часовню, где обращался чаще всего к изображению мертвого Христа в терновом венце, с запекшейся кровью на челе.

Князь жаловался Богу на то, что случилось с миром, на то, что Бог совсем перестал изливать благодать на его княжеский удел и все оскудевает, вырождается, дичает.

— Где лета Господни, jubilaeus annus, года юбилейные, когда никто не утруждал себя до пота, а городской палач и вовсе был без дела? — спрашивал князь у Бога.

Он спрашивал, навсегда ли ушло то благословенное время, когда доходы его умножались тем более, чем больше он тратил, когда мельницы мололи и в безветренную погоду, когда удачи, сил, добра, радости, здоровья Бог отвешивал человеку полную человеческую меру, а не собачью часть, когда то, что должно было стоять прямо, так и стояло, а лежачее лежало, когда со всех сторон дули здоровые ветры, когда раны рубцевались в три дня, когда трава в степи поднималась выше рогов скота, когда и смерть к человеку приходила, не уродуя образ Божий в человеке.

— А теперь… — укорял Бога князь.

Теперь в городе нельзя было продохнуть от холерного зловония, от трупов, смердевших разложившимся салом, и ладан, потерявший прежнюю силу, не мог перешибить этот заразный смрад, сколько бы им ни окуривали покои.

— Не слышу я в ноздрях своих наисладчайший дым всюду сущего присутствия Твоего. Где благоухание, которым были исполнены дни мои, благословенные Тобой?

Теперь аромат певг, кедров и кипарисов, приносимых паломниками из Палестины, весь выдыхался за дорогу, и пахло от них дорожной пылью, сухой глиной Ливана и Анатолии.

Теперь и многих звезд в небе нельзя было досчитаться. Теперь слуги были воры и изменники. Теперь яблоко портилось скорее, чем созревало, вино потеряло свое обаяние, а хлеб черствел в тот же день, в какой выпекался.

— Зачерствел Твой мир, Господи! Оскудела любовь в людях. Ослабел, измельчал человек и если делает еще доброе дело, так во имя свое. Но, Господи, не оскудела ли и Твоя любовь? Зачем Ты даешь человеку такую жизнь, которую продлеваешь болезнями и бессильной старостью? Господи Иисусе Христе, почто Ты не все болезни и язвы наши принял на Себя? Любви Твоей и милости жажду, слышишь ли Ты меня? Rugiebam a gemitu cordis mei. Я кричу от терзания сердца моего.

В молодости небеса не были глухи к призываниям князя. Он жил под открытым небом, sub Dio, ему, бывало, открывалось самое верхнее, лазоревого цвета, небо, которое открывается иногда только счастливым людям и царям.

— Я словом, а Ты с помощью, и помощь Твоя не медлила. Теперь я нищий, не властен я ни над чем. Всемогущий Боже, зачем Ты отнял у меня Свои дары, почему так недолговечны были молодость и красота? Почему после жатвы наступает зима, почему не весна? У львов нет болезней и старости, зачем Ты наградил ими меня? Зачем вино превращается в уксус и никогда уксус не превращается в вино? Почему время как ветер с восхода, как огонь с полудня, почему оно оставляет только песок и пепел?

Князь долго жил на белом свете и был свидетелем конца Божьим чудесам. Он помнил то время, когда, разбуженный ночной грозой, всходил на башню замка и видел над Диким Полем поистине ночь творения, пронизанную синими молниями и подземным гулом. Он прозревал, как в дали далекой громоздятся горы и поднимается море — то Бог в ожидании новых людей мыслил новую землю, готовый явить ее в первозданной чистоте в утро первого дня преображенной жизни. Но люди со времен потопа не менялись, и Дикое Поле оставалось все тем же порожним местом, где, хоть день скачи, не услышишь ни церковного звона, ни пения петуха, ни лая собак.

В грозовых ночах, пронизанных синими молниями и подземным гулом, князь слышал отзвук священных слов, которыми Бог сотворил мир. Но смолкло эхо тех слов, иссяк творческий дух и кончились чудеса. Мир остался в покое от чудес, во власти законов времени, порчи и распада, а Дикое Поле, поле доблести, удальства, подвига в пору молодости князя, превратилось для него в поле могил, в страну забвения, где бродили стада тарпанов, одичавших коней, где скитались стаи дудаков, птиц, разучившихся летать, где рыскали кочевники, жизнь которых подчинялась диким порывам сил, забывших высшую цель и смысл, где шатались, ища неизвестно что, бродники и казаки — люди, как монахи, боящиеся женщин, и, как рыцари, ищущие подвигов, однако же не бывшие ни теми, ни другими, ибо для монаха и рыцаря главное не безбрачие и искание подвигов, а стремление к высшему совершенству, summa perfectio.

Дух совершенства, дух созидающий, creator spiritus, дух счастья, дома, любви никогда не веял над этой равниной, всегда пребывающей в очах князя равниной, поросшей травой старости, седым ковылем, по которой Божий гнев гонял бесов в вихрях пыли или снега, на которой неукротимые пожары являли образ земли, какой она будет в день суда и погибели.

Но дух совершенства, дух вечности, дух любви и за границей Дикого Поля уступал духу времени, духу упадка и разрушения. Князь, дливший свою старость, видел, как движется время, как быстро ветшает мир, оставшийся сам на себя; он видел, как благодатная пора бракующихся элементов сменяется временем бесплодия, распада всего состава мира, вражды его частей, временем, в котором и речь, дар Божий, связующий раствор меж людьми, стала служить раздору, а не согласию. Ослабло вдохновенное слово, inspiratum verbum, извратилось имя Божье в устах людей.

— Прежде на Рождество и скот мог вымолвить человеческое слово. Боюсь, Господи, придет время, когда сам человек забудет полноту речи, перестанет славить Твое имя. Уже натура забывает Твое явление в мир, уже вода на Крещенье не колышется в чашах и прорубях, уже солнце в Светлое воскресенье держится на небе не дольше, чем в понедельник…

Ослабло вдохновенное слово, и ослабли все связи и скрепы мироустройства. Порвалась благотворная связь земли с небом, и подряд случались несколько голодных годов. Рухнула колокольня Спасо-Преображенского собора, ее строил мастер, имевший недостаточное понятие о совершенстве, но не нашлось в Шумске мастера, который возвел бы колокольню хотя бы на прежнюю высоту. Князь видел, как необратимо превращается в развалины то, что созидает человек; он выходил ночами на башню и слышал потрескивание камней башни, стук выпадающих из стен соржавелых ядер.

Все в мире было подвластно упадку, уничтожению, все стремилось к покою смерти, лишь море, воды которого Бог засолил, чтобы они не протухли, обладало еще чудесными свойствами обновления, преображения. Земля покрывалась могилами, облик моря не терял первозданного вида. Все реки, где бы они ни блуждали, покорялись морю, и сама Иордан-река впадала в море. Море, мир творящий в тайне, вечно рожающее лоно, выносило временами на берег совершенный образ прекрасного, воплощенный в камне или металле, и у князя накопилось изрядно таких находок, купленных им у любителей странствовать берегами моря.

Все в мире тускнело, разлагалось, лишалось чистоты и силы, и только к золоту, царскому металлу, не приставали ни грязь, ни ржа, оно сохраняло в себе достоинство, возвышенность, благородство, могущество Первоистока всего сущего. Когда князь думал о вечности, он лишь в образе моря находил уподобление ему. И лишь в сиянии золота видел он отблеск небесного огня, которым однажды обновится вся природа.

— Ignis sanat, огонь лечит, — пытался князь исцелить сухую руку, положив ее на золотую чашу, наполненную золотыми монетами-португалами с изображением на одной стороне царя Дмитрия, на другой — двуглавого орла с единорогом на груди.

Ларец этих монет прислал самозванец в благодарность за помощь князя в его походе на Москву. А чашу, изумительно сработанную, ни на что не похожую, князь купил по дешевке у пьяного казака. Может быть, это была та самая чаша благословения, причастия к вечной жизни, к радости и любви, которую искал и не нашел рыцарь, не снимавший железной перчатки с руки, в которую некогда была собрана кровь Христа.

— Hic est enim calix sanguinis…, — бормотал князь, завороженный блеском золота. Золото притягивало взгляд, как свежепролитая кровь.

Золото, которое князь безрассудно тратил в своей молодости, во времена неиссякаемого изобилия и чудесных возможностей, он теперь копил, чтобы согревать им свою старость.

— Ignis sanat! Я сух, Господи, как степная трава в конце лета, и готов для Твоего благодатного огня, caminus est in Ierusalem, горнило которого в Иерусалиме! Где моя смерть, Господи?

Пришло время, когда князь ничего более не просил у Бога, кроме смерти.

— Я слышу каждую ночь, как голодные волки в степи грызут сухие конские кости. Довольно, Господи, мне глодать сухие кости в пустыне моей старости, от коих нет насыщения и нет смерти. Пошли мне смерть — печать Твоего благоволения!

Какой достойной смертью мог кончить князь свою земную жизнь в молодости! Огромный черный тур, редкий зверь королевского рода, едва не прободал его на охоте. От гибельного удара такого тура человеческое тело оставалось нетленным, и как явно было бы тогда Божье благоволение к князю! Но поздно было уже искать этой смерти, в степи не осталось ни одного живого тура. Князь в молодости мог погибнуть в схватке с татарами, мог закончить свое земное странствие посреди бушующего моря, его однажды чуть не поразила золотая небесная стрела — молния. Все это были бы славные смерти.

— Боже мой, избавь меня от позора смерти, которую Ты сейчас посылаешь людям. В нечистотах своих живьем сгнивая… Отец мой, почему Ты забыл обо мне?