Успеть проститься: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Сдаюсь!

«А мне нечего им сказать. И про духа князя лучше молчать. Все равно никто не поймет, не поверит». Адам закрылся дома. Ему принесли открытку-приглашение гостем на свадьбу; он, любивший всякие праздники, на свадьбу не пошел. «Лучше дома, чем на празднике». В подвале в глиняной баклаге хранилось у него вино, запечатанное несколько лет назад. Адам берег его для особо торжественного случая, но теперь чего же было ждать!

«О море! Тhalassa!» Адам смел воробьиный помет с камня у порога, откупорил вино и сел, чтобы пить, смотреть в таинственные знаки на камне и ждать чуда — песни, которая хлынет горлом, прорвет его немоту. На нем была ярко-красная рубашка с черным галстуком-бабочкой, лицо — он это чувствовал было как у певца, которого он однажды слушал в театре. Певец пел: «О дайте, дайте мне свободу, я свой позор сумею искупить, верну я честь свою и славу».

Вино в баклаге оказалось прокисшим, Адам плохо его засмолил. «Вино хорошо созревает, если хорошо закупорено». Чуда не произошло, Адам молчал. Виясь над баклагой, звенели злые осы. Он пошел в дом, взял книгу Овидия, поэта-изгнанника, жившего, как Адам, в городе на границе со степью, и прочитал в ней: «Carmina proveniunt animo deducta sereno» («Песня рождается в душе во время ясной погоды»). Смутно было на душе у Адама, смутная стояла погода: знойная, с сухим туманом пыли и гари в воздухе. «Почему я не уехал с цыганами? Ничего бы не случилось. Почему не поехал к морю? Каждый год только собираюсь. Почему не уехал черт знает куда: в Европу, в Америку, на остров в океане? Что мне делать в таком проклятом положении?»

Что было делать человеку, оставшемуся дома, не пошедшему на праздник, которому даже по телефону невозможно было поговорить с кем-нибудь? Адам отключил телефон, — он теперь в доме был совершенно бесполезной вещью, — и сел писать письмо. Далекому другу — душа душе- ему единственному он мог объяснить, что с ним произошло. «Мой друг, я убит, разорен, уничтожен. слепой разгул стихии в одно мгновение испепелил все, чему я посвятил жизнь. Я сражен в расцвете сил, media in vita — на середине жизни».

Друг, которому писал Адам, был самый верный друг, друг с детства, но куда он писал, Адам не знал, ибо не виделись они много лет, и след друга потерялся где-то в Сибири, где он искал со своей артелью золото.

«Я владел тремя мировыми языками, весь мир принадлежал мне. Воистину, судьба стекло: блестя, разбивается. А как я пел! Ты, конечно, помнишь, мой друг, как я пел. Какой божественный голос пропал!» Последние дни в доме Адама не слышно было человеческого голоса, и побежали по дому мыши, полетела моль, полезли из всех щелей тараканы. Адам не замечал ожившей вредности, вечных сопутников бедности и несчастья человека, он описывал бедственное положение, в котором вдруг очутился. «Пока человек поет, удача всегда с ним. Мой дар, залог удачи, утрачен». У Адама никогда не было божественного певческого голоса, но теперь ему казалось, что был — этот дар избранных.

Адаму сильно захотелось есть, он сходил на кухню, посмотрел в пустой холодильник и продолжил письмо: «И не едать мне уже устриц во Франции, уток с яблоками в Чехии, не пробовать ни германского гуся, ни турецкой рыбы». Адам не был обжорой, но любил, чтобы стол у него был полон. Ел он не так уж много, он за столом больше пробовал то и другое и только хлеб надкушенный доедал до последнего кусочка, веря, что вся сила в этом кусочке.

«И ничего не успел! Последних слов не успел сказать!» Некий важный разговор был прерван вдруг — так чувствовал свою немоту Адам. Он не успел сказать самые заветные, главные слова, те самые, от которых сотрясаются и преображаются если не земля и небо, то хотя бы души человеческие. Ему верилось, что он знал такие слова.

Адам забегал по дому в отчаянии и остановился перед зеркалом. В зеркале отразился ни в чем не повинный человек. «За что?! За что, Господи?» Он снял с себя праздничную рубашку и галстук и надел что-то тусклое, старческое, купленное женой, более подходящее его нынешнему положению.

«Но ты спросишь, как это могло случиться? Причина, мой друг, проста: женщина. Если бы я не пошел в тот день на суд с женщиной, ничего бы не случилось. А еще лучше было бы не жениться до срока». Так писал Адам, жалуясь дальнему другу. И не дописал свое письмо. Как убийце для облегчения совести нужен не сочувствующий, а соучастник, так Адаму было бы неодиноко сейчас разве что с человеком, потерявшим веру, родину, состояние или, по крайней мере, проигравшимся в карты. К тому же очень хотелось есть. Он сходил в кладовую. Там он увидел крысу, которая и не подумала бежать от него. Все в кладовке было перепорчено мышами и крысами, все прогоркло, сгнило. И не очень много дней прошло, как жена не заглядывала сюда, а будто годы прошли. «Что-то с временем случилось…»

На кухне Адам нашел заплесневелый хлеб. Он срезал было с него корку, и тут вспомнилось ему, что говорил по этому поводу отец: «Никогда не ешь плесневый хлеб, иначе забудешь прошлое». И вот теперь только понял Адам, что значили слова отца. «Да! В прошлом, в начале дней своих, мы ни за что, даже под страхом смерти, не согласились бы есть хлеб позора. Я помню все, отец». Адам покрошил этот хлеб птицам.

Впервые в жизни Адам был такой голодный. Он поел яблок из сада, они не насытили его. Из всех мыслей в голове осталась одна мысль — о деньгах. «Где их взять, каким способом?» Способов добычи денег было немного, и ни одного приемлемого, вполне надежного. Можно было попросить в долг, но кто бы поверил сейчас в его кредитоспособность! Тем более что не заплачено еще по старым долгам. Можно было продать что-нибудь, но выносить вещи из дома на продажу — это было самое распоследнее дело, до которого еще не дошло. «И никогда не дойдет!» Можно было поискать работу, но что бы ему предложили? Или попросили бы подождать, пока представится возможность устроить его, или надо было соглашаться на самую черную работу за копеечную плату, которая не решала даже проблему его пропитания. Адам обжорой не был, а все-таки требовалось ему еды побольше, чем среднему человеку. Ждать он не мог, соглашаться на что-либо под давлением обстоятельств не привык. «Я старый казак!»

Адам вспомнил о Раисе и других добрых женщинах, которые не отказали бы ему в помощи, и тут же отмел как совершенно негодный этот способ решения своих проблем. Помощи и защиты должны были искать женщины у него, а не он у них. «Альфонсом Адам никогда не был! Кружку воды, кров на ночь — это приму, но деньги… Может, мне к Разуваеву сходить?» Разуваев был известный в городе карточный игрок, у него постоянно велась игра, бывал там и Адам. «Нет, к Разуваеву тоже нельзя. Я ему должен остался. Кругом в долгах, кругом… И куда подевались все твои приятели, Адам? Пока ты был в силе, при деньгах, и звонили беспрерывно, и дверь хоть не закрывай. Забыли, все забыли».

Тут Адам услышал дверной звонок и устыдился дурных мыслей о своих приятелях. Он поспешил открыть дверь, за нею стоял один из покупателей его дома. «Ага! Согласились-таки. Ну что ж, вот и деньги». Адам ошибся. Покупатель пришел торговаться, и давал он еще меньшую сумму, чем в прошлый раз. Едва Адам выгнал его, как явился другой покупатель. Этот был уверен, что ему уступят дом вообще за полцены. «Стервятники! Учуяли… Но Адам еще не падаль. Что, опять?»

В дверь опять звонили, Адам не сомневался, что это очередной покупатель. «Ну что ж, — вздохнул он, неохотно поднимаясь с дивана. — И нежданный гость имеет право на человека. Но если и он прилетел на стерво… Ах, не надо было мне надевать эту покойницкую рухлядь. — Адам быстро переоделся в красную рубашку с черным галстуком. — И побриться не мешало бы. Естественно, что они понижают ставки». Открыв дверь, он увидел, что зря переодевался. К нему пришел Митя Дикарь, мальчишка.

Митя Дикарь был тот самый мальчишка, худой, как мокрый цыпленок, с венчиком седых волос округ головы, который в день суда советовал Адаму закинуть на чердак гнилой зуб и ждать возвращения золотого. Этому мальчишке уже было двенадцать лет, но он еще верил в чудеса. Он был удивительно простодушен даже для незрелого отроческого возраста, совсем не умел лукавить и жил, не догадываясь, что у людей слова годятся как для правды, так и для обмана. Он верил всякому слову как правде. На Верхнем Валу его считали просто слабоумным. Так считало большинство, у Адама же было свое мнение. «Слабоумные — они тоже хитрые, а у него хитрости никакой. Потом, я тоже в детстве верил каждому слову, но кто же скажет, что я дурак!» Дикарем мальчишку прозвали за стеснительность, диковатость.

«Что?» — кивнул головой Адам, спрашивая Дикаря, с чем он пришел.

Мальчишка побледнел, потом покраснел и спросил:

— Адам, где Корней?

Корней был приемный отец Мити Дикаря, а матери у него не было. Мать его родила, завернула в газету и бросила в общественный сортир, где он едва не утонул. Корней спас его, случайно и вовремя зайдя туда.

«Откуда мне знать, где Корней, — пожал плечами Адам в ответ на вопрос. — Почему ты спрашиваешь меня об этом?»

— Ты сказал, что зарубил его топором.

«Я сказал?! — изумился Адам. — Я такое говорил? Быть не может!»

Но тут же он вспомнил, что, когда обладал голосом, говорил и такое. За день до рокового происшествия он выходил с окровавленным топором со двора Зари Афанасьевны, своей соседки, которая попросила его зарубить гуся. По улице шел Митя Дикарь, вел домой козу. Адама потянуло пошутить над его доверчивостью, он окликнул наивного отрока и показал топор:

— Видишь? Это я Корнея зарубил.

Адам и в мыслях не бывал злодеем, никогда бы, ни за что бы ему не придумалось на самом деле кого-нибудь зарубить, это была просто нечаянная шутка, глупая, конечно, неудачная, но не более чем шутка, о которой давно следовало забыть.

«Ну и что, если я сказал?» — написал Адам на чистом месте в письме к другу.

— Нет Корнея. Пропал.

«Куда пропал? В каком смысле?»