О монополии Т. Д. Лысенко в биологии: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Вейсманизм, или как его совершенно правильно называют, неодарвинизм, есть непосредственное продолжение дарвинизма и, как дарвинизм, является общебиологическим учением, охватывающим основные проблемы биологии; менделизм же и морганизм — более узкие учения, пытающиеся дать ответ только на одну из важнейших проблем биологии. В этом уже заключается очень важное различие.

Учение Вейсмана является непосредственным развитием учения самого Дарвина: 1) понятие представительных частиц дано Дарвином в его теории наследственности — пангенезисе, где геммулы, представительницы частей тела, циркулируют к половым клеткам; этот взгляд был экспериментально проверен двоюродным братом Дарвина, Гальтоном, произведшим опыт переливания крови и получившим отрицательный результат; отсюда и пошло начало теории независимости тела (сомы) и половых клеток, развитое Вейсманом; 2) учение о наследовании приобретенных признаков Дарвином рассматривалось не как основа своей теории эволюции (основой было учение об естественном отборе), а как необходимая уступка фактам: в своей жизни Дарвин принужден был сделать уступку ламаркистам и на ту же уступку пришлось пойти и Вейсману в конце своей жизни (он только пытался это облечь в форму учения о зародышевом отборе) опять-таки под давлением фактов; у современных менделистов— морганистов, которые, как правило, касаются только одной стороны общебиологических проблем, имеется большой разнобой относительно роли естественного отбора, начиная от самого Т. Моргана (почти полностью отрицающего его роль в эволюции) до Ю. Гекели и Р. Фишера, примыкающих в этом отношении к Вейсману; посредине стоят такие ученые, как Райт, Н. П. Дубинин и другие, признающие важную творческую роль естественного отбора, но лишь на определенных отрезках эволюции: они принимают возможность более или менее длительной эволюции без всякого участия естественного отбора. Валить всех современных генетиков в одну кучу совершенно невозможно.

Какие же основные проблемы пытался разрешить Вейсман, идя по следам Дарвина? Можно выделить три таких основных проблемы: проблема наследственной традиции, т.е. объяснение того факта, что потомки, как правило, сходны со своими родителями часто в мелочах, но вместе с тем потомки одной пары родителей иногда бывают чрезвычайно сходны, иногда же очень различны;

проблема осуществления наследственных признаков: все мы знаем, что при половом размножении в начале развития находится очень просто построенное (по сравнению с взрослым) яйцо, а из него возникает необыкновенно сложно (и при том очень сходно с родителями) построенный организм;

проблема возникновения наследственных изменений и суммирования их в ходе эволюции.

Посмотрим, какие ответы дал на эти проблемы Вейсман и правильны ли, и в какой степени, эти ответы;

Ответом на первую, традиционную, проблему, была во второй половине XIX века хромосомная теория наследственности, которая вовсе не является творением Вейсмана: в ней принимало участие очень, много выдающихся ученых, но именно Вейсман на основе хромосомной теории построил осуществившийся прогноз о наличии процесса редукции хроматина при созревании половых клеток.

Основанием для хромосомной теории наследственности (т.е. учения о том, что в передаче наследственных свойств главную или даже единственную роль играет ядро), развивавшейся без всякой связи с менделизмом (законы Менделя стали общеизвестны только в XX веке), послужили следующие факты и категории фактов:

открытие хромосом и кариокинеза в 70-х годах XIX века: правильность, сложность и распространенность кариокинеза, педантически точное расщепление хромосом при кариокинезе заставляло думать (исходя из общепринятого в биологии учения о связи формы и функции), что в этой правильности должен быть какой-то глубокий биологический смысл: за это же говорило то, что число, форма и детали структуры хромосом чрезвычайно характерны для отдельных видов;

соотношение ядра и протоплазмы в женских и мужских половых клетках. Общеизвестен со времен седой древности факт, что (по крайней мере в первом приближении) мать и отец обладают примерно одинаковой способностью передавать свои наследственные свойства детям и в большинстве случаев взаимные гибриды (т.е. гибриды двух видов с переменой места отца и матери) неразличимы. Следовательно, если мы стоим на материалистической точке зрения (в биологии эту точку зрения в XIX веке называли механизмом), мы должны искать какой-то материальный субстрат наследственности, который был бы примерно одинаково представлен в мужских и женских клетках. Если принять, что вся протоплазма участвует в наследственности, то мы должны были бы ожидать резкого преобладания материнских черт в потомстве, так как по своему объему яйцо в огромное число раз превосходит крошечный сперматозоид. И вот известно, в зрелом яйце даже ядро содержит ничтожное количество хроматина, а сперматозоид состоит почти нацело из хроматина, при этом хвостик обычно не входит в яйцо. И когда ядро сперматозоида превращается в хромосомы, они оказываются по числу, размерам и форме совершенно сходными с таковыми яйца, удовлетворяя, таким образом, тем требованиям, которые мы имеем право выставить на основе бесспорного факта — сходного значения обоих родителей в наследственности; явления редукции хроматина, как я уже говорил, предсказанные Вейсманом, тоже говорят, что хромосомы не просто кусочки вещества, а определенные и очевидно важные органоиды клетки;

доказанное впервые Т. Бовери (путем блестящих опытов с морскими ежами) положение о качественной неодинаковости хромосом, получившее дальнейшее развитие уже в XX веке;

связь хромосомной теории с вопросом об определении пола: открытие половых хромосом (уже позднее) дало ответ на вопрос, каким образом от одной пары родителей могут получаться два качественно отличных пола, объяснило также вид загадочных случаев наследственности (дальтонизм, гемофилия);

хромосомная же теория дает ответ на загадку, почему близнецы в одних случаях почти неразличимы, в других отличаются друг от друга так, как могут отличаться братья и сестры. В первом случае — они происходят делением одного ядра и потому имеют тождественный ядерный состав, (это проверяется при рождении — они рождаются в одной «сорочке»), которой подчинены все дети одной пары родителей;

блестящим подтверждением хромосомной теории является начатое в XIX веке и продолжающееся сейчас получение андрогенетического потомства (буквально порожденного одним отцом). Например, в опытах Астаурова (цитирую по статье Д. Ф. Петрова. Ботанический журнал, т. 38, 1953, с. 856) облучение яйцеклеток приводило к разрушению ядра яйцеклеток. Оплодотворение нормальными спермиями приводило к получению потомства, полностью сходного с отцом;

наконец, хромосомная теория, возникнув независимо от менделизма, подготовила почву к быстрому восприятию биологами новооткрытых законов Менделя.

Этот краткий перечень далеко не исчерпывает важности хромосомной теории в биологии, но несомненно, что многое прочно вошло в биологию, по совершенно справедливому замечанию академика Немчинова. Были, конечно, и ошибки, приходится видоизменять и развивать учение, но это свойственно решительно всем научным теориям.

Поскольку в развитии хромосомной теории Вейсман принимал важное участие, его заслуга останется навсегда, но в его теории есть, несомненно, много ошибочного, и этого надо коснуться. Ошибки касаются прежде всего второй проблемы: проблемы осуществления, которая Вейсманом (в отличие от современных морганистов) мыслилась в неразрывной связи с проблемой наследственной традиции. Представительными частицами у Вейсмана вместо геммул Дарвина выдвигаются детерминанты, которые также являются представителями независимо изменяющихся частей тела, но локализованы исключительно в хромосомах.

Вейсман и создал теорию наследственно неравного деления, предполагая, что по мере дробления детерминанты распределяются среди продуктов дробления и в конце концов в каждую часть-тела, более или менее способную к независимой изменчивости, попадает соответствующий детерминант, вызывающий свойства данной части организма. Принятие детерминантов казалось Вейсману логическим следствием факта независимой изменчивости отдельных частей тела. Некоторые близкие организмы отличаются друг от друга строго локализованной особенностью, например, пятнышком на крыле или клоком седых волос (такая наследственная способность отмечалась у человека), и эти факты Вейсман и рассматривал как доказательство существования детерминантов. В пользу этого же говорили и факты так называемого детерминативного дробления, очень раннее обособление зародышевых клеток (так называемый зародышевый путь) и прочее, так что и эта сторона учения Вейсмана вовсе не висела в воздухе. Однако она сейчас может считаться окончательно опровергнутой. Факты регенерации у растений (например, развитие целого растения из кусочка листка бегонии) заставили Вейсмана отказаться от приложимости его теории к растениям или дополнить ее рядом сложных допущений. Но развитие экспериментальной эмбриологии животных показало (упомянем работы Ру, Дриша вплоть до Шпеманна и его школы), что и у животных возможности развития каждой клетки значительно шире того, что осуществляется в нормальном развитии. Дриш и выставил положение, что проспективная потенция каждой клетки шире ее перспективного значения, что по существу все части тела животного эквипотенциальны, т.е. что в каждой клетке содержатся возможности для развития целого организма. Это положение, конечно, не доказано в полной мере и, может быть, не является совершенно правильным, но во всяком случае несравненно ближе к истине, чем мнение Вейсмана о мозаичном развитии организма. По этому вопросу мне неизвестны разногласия среди современных ученых, и, например, Т. Морган, не отрицая сходства своей теории наследственной традиции с теорией Вейсмана, подчеркивает, что современная генетика касается только проблемы наследственной традиции и совершенно не касается проблемы осуществления. Эта последняя проблема сейчас составляет предмет особых ветвей биологии, называемых феногенетикой, динамикой развития и т.д., разрабатываемых, как правило, вне всякой связи с хромосомной теорией.

Поэтому, когда современные менделисты и морганисты говорят, что их взгляды резко отличаются от взглядов Вейсмана, то это вовсе не означает какое-то мелочное различие; напротив, в проблеме осуществления мы различие имеем совершенно капитальное. Современными представителями хромосомной теории наследственности отрицается то резкое противоположение половых и соматических клеток (по богатству наследственных возможностей), которое составляет одну из отличительных черт учения Вейсмана. И, как это ни покажется странным, это совершенно устаревшее мнение Вейсмана защищает сейчас не кто иной, как Т. Д. Лысенко. В основной своей теоретической статье «О наследственности и ее изменчивости» он пишет: «Другое важнейшее биологическое свойство половых клеток сводится к следующему. Половая клетка биологически (а не химически) наиболее сложная (курсив Т. Д. Лысенко). В ней потенциальные наследственные свойства, присущие всему организму, выражены в наибольшей степени в сравнении со всеми другими клетками организма» (Лысенко. Агробиология. 1949. С. 508). К этому вопросу придется еще вернуться в четвертой главе, при обсуждении стадийной теории развития.

За всякое, самое малейшее, признание правоты Вейсмана или Менделя или критику Лысенко лысенковцы щедро приклеивают противникам ярлык вейсманиста: очевидно, что этот ярлык с таким успехом может быть приклеен к самому Лысенко.

Из философских возражений против теории наследственности Вейсмана коснусь только возражения уже цитированного ранее, что противопоставление бессмертного вещества и смертного тела есть не что иное, как измененное противопоставление бессмертной души и смертного тела. Трудно поверить, чтобы столь резкое искажение взглядов Вейсмана могло получить столь широкое распространение. Вейсман всегда говорил о «потенциально бессмертном» наследственном веществе, между тем как бессмертие души всегда мыслится как актуальное бессмертие. «Потенциально бессмертный» — значит просто не подверженный естественной смерти. Большинство биологов считает, что органический мир в целом и отдельные линии организмов потенциально бессмертны, т.е. если не будет какого-либо катастрофического изменения условий существования, делающего жизнь вообще невозможной, то организмы могут развиваться беспредельно. Есть авторы, которые считают, что наблюдается «старение» и «естественная смерть» видов и других систематических категорий, но такие авторы составляют меньшинство. Если предполагать (как думали до Вейсмана и как думают многие современные биологи), что половые клетки могут возникать из различных соматических клеток, то, значит, всем клеткам свойственно потенциальное бессмертие и омоложение. Вот Вейсман и ввел ограничение: потенциально бессмертными являются, по его мнению, одноклеточные организмы и половые клетки многоклеточных. Таким образом, Вейсман не придает свойства потенциального бессмертия половым клеткам, а наоборот, ограничил это свойство (придаваемое антивейсманистами всем клеткам организма) половыми клетками. Такое непонимание совершенно новой вещи — один из многих вопиющих примеров непонимания лысенковцами и поддерживающими их философами самых простых данных и извращения всей истории науки. Упомяну из той же цитаты:

1) толкование наследственности Вейсманом воспринято от теории Менделя, но Мендель стал известен Вейсману только в конце его жизни; 2) «наследственность — это особое вещество»; 3) на той же странице говорится о неизменяемости наследственного вещества и о мутациях и т.д. (т.е. изменяемости того же наследственного вещества).

Теперь коснемся ответа Вейсмана на третью проблему: о возникновении наследственных изменений и о суммировании их в ходе эволюции. Здесь Вейсман взял тот фактор, который сам Ч. Дарвин считал основным в своей теории, именно естественный отбор, действующий на материале случайных, т.е. неопределенных изменений, и отбросил те факторы, которые сам Дарвин считал второстепенными, именно наследование приобретенных свойств. Что здесь Вейсман является прямым продолжателем Дарвина (а вовсе не антидарвинистом, как сейчас любят говорить), ясно из следующей цитаты самого Дарвина: «Во всей этой главе, да и в других местах, я говорил о подборе как о первостепенном факторе; однако его действие абсолютно зависит от того, что мы, по нашему невежеству, называем самопроизвольной или случайной изменчивостью. Пускай какой-либо архитектор вынужден построить здание из необтесанных камней, свалившихся с крутизны. Форма каждого обломка может быть названа случайной, однако форма каждого из них была определена силой тяжести, природой скалы и склоном крутизны: все это — события и обстоятельства, зависящие от естественных законов; нет, однако, никакого соотношения между этими законами и той целью, ради которой архитектор пользуется каждым обломком. Таким же точно образом изменения каждого существа определены неизменными и прочными законами: но эти законы не находятся ни в каком соответствии с той или иной постройкой, которая медленно сооружается могуществом подбора, идет ли речь о подборе естественном или искусственном. Если бы нашему архитектору удалось воздвигнуть прекрасное здание, пользуясь грубыми клинообразными обломками для сводов, более длинными камнями для притолок и т.д., то мы гораздо более восхищались бы его искусством, чем если бы он употребил камни, нарочно приноровленные для его цели. То же самое следует сказать о подборе, применяет ли его человек или же природа; действительно, хотя изменчивость абсолютно необходима, однако, если мы присмотримся к какому-либо чрезвычайно сложному и великолепно приспособленному организму, она опускается до совершенно второстепенного значения по сравнению с подбором. Таким же точно образом форма всякого обломка, которым пользуется наш воображаемый архитектор, маловажна по сравнению с его искусством» (Дарвин. Пангенезис. 1898. С. 178). Совершенно невозможно говорить о том, что Вейсман якобы извратил учение Дарвина об изменчивости и естественном отборе. Другой вопрос — правы ли Дарвин и его продолжатель Вейсман, придавая такое огромное (или монопольное по Вейсману) значение естественному отбору. Я лично и по этому пункту являюсь и антивейсманистом и антидарвинистом, но подробнее этого придется коснуться позже, вместе с сопоставлением учения Вейсмана с менделизмом и морганизмом.

§ 15. Менделизм

Приведем опять определение менделизма из «Краткого философского словаря» (4-е изд., 1954, с. 342):

«Менделизм — ложное, метафизическое учение о наследственности, созданное австрийским монахом Грегором Менделем в 60-х годах прошлого столетия и принятое современной буржуазной наукой о наследственности. Согласно этой теории, существуют законы наследственности, одинаковые для всех организмов от гороха до человека. Наследственные свойства (факторы) не зависят от изменения организма и условий его жизни, они переходят в неизменном виде от предков к потомкам в свободной, независимой комбинации, образуя случайную мозаику свойств.

…Менделизм является не биологической, а чисто статистической теорией, не вскрывающей действительных законов наследственности, а заменяющей биологическое изучение формально-математическими методами исследования».

В указателе всех четырех томов сочинений Мичурина (главный редактор Лысенко) повторяется одна и та же фраза: «Никакого отношения к биологической науке Мендель не имеет».

Посмотрим, так ли это?

Хромосомная теория развивалась, совершенно не зная о Менделе. Мендель тем не менее мог знать о хромосомной теории, так как его работа появилась в 60-х годах прошлого века, а хромосомы были открыты в 70-х годах. Однако Мендель в своей работе написал, что открытые им законы должны иметь какой-то коррелят в половых клетках, так что его можно считать предвидевшим открытие хромосом.