— Очень мило с вашей стороны!..
— И даже мысли не допускаю о ваших любовниках. Вы для меня, как жена Цезаря, выше всяческих подозрений!
— Какое благородство!..
— С вашей стороны, прежде всего. Другая женщина на вашем месте и вправду бы наставила мне рога. Или сбежала с благословления брата. Вы же тихо и примерно дождались меня в родительском гнезде в обществе портретов не менее благородных предков. Это достойно уважения.
— Действительно?
— Возможно, даже будет воспето в народных песнях. Хотя вы не любите фольклора. Скажем так, Алексей Петрович возьмется за литературную обработку данного сюжета.
— Может быть, вы предложите более достойную кандидатуру? — попросила я.
— Позвольте, но больше никто из наших общих знакомых не пишет стихов.
— Надо свести новые знакомства, — предложила я.
— Пожалуй, — сказал Александр Михайлович, замолчал и начал смотреть в окно.
За окном все было белым и ровным. Настолько белым, что мне не верилось, как снежная белизна по весне может превратиться в воду и уйти под землю.
— Я ведь тоже не терял времени даром, — сказал мне Александр Михайлович. — Думаете, мне приятно было сознавать, что моя супруга в истерике уезжает бог знает куда — в давно заброшенный дом, неизвестно зачем, неизвестно как надолго… Я был жесток с вами. Простите меня. Простите мою недоверчивость к вам. Скорее всего мой поступок был продиктован не чем иным, как ревностью, но теперь-то я понимаю, что не имел права вас ревновать… Естественно, если бы вы полюбили другого мужчину, то я бы и слова вам не сказал против и отпустил бы вас навстречу новому счастью… Ведь, полюбив, вы бы сказали бы мне о новых чувствах? Не стали бы мучить себя и меня ненужной ложью?..
Произнося последнюю фразу, он смотрел в сторону, и мне подумалось: муж дает мне место для отступления, но будь я даже изменницей и скажи сейчас: «Я чиста перед вами», он бы поверил, потому что сам нашел мне оправдания и слова для них.
И я ничего не стала говорить Александру Михайловичу — вовсе не от жестокости, а оттого, что слишком много лжи окружило меня за последнее время, и я начала ее бояться, как дети боятся темных углов, чуланов с пауками и нянькиных сундуков, полных ненужного тряпья.
Глава 12
— Вы звали меня? — спросил Александр Михайлович, проходя в мою спальню.
Я лежала в постели уже неделю.
— Боюсь, что не вас, — сказала я, пряча от него лицо.
— Как у вас темно и душно. Позвольте, я открою хотя бы шторы.
— Не надо! — почти крикнула я, собрав все силы. — Пусть все будет так, как есть!
Супруг поторопился успокоить меня.
— Анна Николаевна, вам нельзя волноваться. Скоро должен подойти доктор.
— Я не хочу никого видеть, — простонала я.
— Хорошо, — терпеливо сказала он, — я попрошу его сегодня не осматривать вас.
— Да, попросите… — И спросила после паузы: — Александр, у вас есть время?
— Сколько вам угодно! — с готовностью ответил он. Я задумчиво сжала виски.
— Раньше вы так никогда не говорили… Присядьте. Там, в кресло. И не смотрите на меня. Обещаете?
— Обещаю.
— Отчего у нас так тихо? — спросила я. Александр Михайлович сначала опустил глаза, потом окинул мою спальню обеспокоенным взглядом и сказал:
— Если вы хотите, я могу петь в кабинете и топать ногами.