Я еще плачу, у меня ушиблена коленка, мне обидно. Глядя на меня, начинает плакать Николка. В окно я вижу, как уезжают в гости родители.
Весна, пышные кусты сирени, какой-то удивительный звон в свежем воздухе. Я смотрю в сумеречное небо, мне нравится острый месяц, теплые звездочки.
— Нянюшка, — спрашиваю я, — отчего звезды меняются?
— Ничего не меняется, — отзывается та.
— Нет, нет! Зимою звезды холодные и сверкают, а сейчас горят тихо.
— Глупая девочка… — бормочет маман, прислушиваясь к моим рассуждениям.
Я долго смотрю на нее и все-таки говорю:
— Вы просто не знаете! — и поворачиваюсь к няне. — Нянюшка, отчего звезды меняются?
— Видно, Господом так заведено, дитятко, — тихо и покорно говорит она. — Все, что на земле и на небе есть — все в Его власти.
— Пора Анне нанять гувернантку, — заявляет маман отцу. — Иначе эта дура научит ее…
Около ног маман играет Николка.
Потом — первая влюбленность. Мне было лет семь или восемь, ему — на десять лет больше. Он был каким-то родственником соседей, приезжал вместе с ними однажды к нам, и я еще долго не могла его забыть, хотя в памяти быстро стерлись черты его лица. Помнилось только, что он сказал мне: «Ты — маленькая русалка!»
Потом — первая любовь. Влюбилась я в кузена маман, он был лет на двадцать старше меня, звали его Петр Николаевич. Я по неловкости своей, будучи с ним наедине, разбила вазу в гостиной, жутко засмущалась — так, что поранила палец об осколки. Он сказал, что ничего не скажет моим родителям, и занялся моим порезом. От его прикосновений мне было особенно хорошо, и я, набравшись смелости, спросила:
— Отчего вы так редко бываете у нас?
— Вы бы желали видеть меня чаще? — спросил он и улыбнулся.
— Да. Вы — добрый. Для чего-то возитесь со мной и моим пальцем.
В его волосах сверкало несколько седых волос, но глаза были молодыми и удивительно привлекательными.
— Но не могу же я оставить самую красивую барышню в округе! — сказал он.
С того для я начала страдать от ревности — Петр Николаевич был женат и имел троих детей, а мне было всего четырнадцать… И все в нем мне казалось идеальным: и то, как он говорит нараспев «Аничка!..», и то, как он смотрит на меня, и как держит себя с другими людьми.
Вскоре он уехал с семьей в Англию. Когда он приехал прощаться, родители устроили большой ужин, отец и маман беседовали с ним и его женой, дети гонялись вместе с Николкой по двору, забыв о правилах хорошего тона. Я, как молодой дикий зверек, всех сторонилась.
Но Петр Николаевич нашел для меня минутку, когда рядом никого не было.
— Иди, иди ко мне… — тихо сказал он, протягивая мне руки.
И я с радостью шагнула к нему в объятия, всего на мгновение, чтобы впервые почувствовать себя женщиной…
Вскоре приехал Александр Михайлович. Его приезд не был шумным, Степан открыл ему двери, взял верхнюю одежду и сказал, что я в зале. Я слышала голоса, но видения детства и отрочества были столь яркими, что я не обратила на разговоры в вестибюле никакого внимания.
— Здравствуйте, Анна Николаевна, — сказал супруг, подходя ко мне.
— Добрый день…
— Я приехал за вами. Будет вам ребячиться… Поедемте домой, — спокойно и обстоятельно, как говорят с очень маленькими детьми, сказал он, даже не присаживаясь.
Я не смотрел на него, сказала куда-то в пустоту.
— Зачем вы приехали? Зачем вы просите меня вернуться? Не все ли вам равно — будет ли официальный развод или мы просто прекратим жить в одном доме? Я могу жить и здесь.
— И вас не пугает перспектива остаться в провинциальном заснеженном доме?