Пастораль сорок третьего года. Рассказы: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

В конце концов они договорились, что встретятся на следующий день в восемь часов вечера в городском кафе; он проводил ее до остановки, но не стал дожидаться трамвая. Оборачиваться ему тоже не хотелось, он был уверен, что она следит за его движениями. И, только перестав чувствовать на себе ее взгляд, он стал думать о том, что познакомился с необыкновенной женщиной. Лицо ее напоминало лошадиную голову с большими глазами из голубого фарфора. Но эта лошадиная голова не отталкивает его.

Назначив ей второпях свидание, он еще не знал, к чему оно приведет. Одно только было ясно: нужно немедленно звонить Ван Дале, чтобы он пришел в кафе около девяти часов вечера проверить, не та ли это незнакомка, с которой он встретился в трамвае. Правда, описание примет вандалевской сиреныы не совсем совпадало с приметами этой девушки, что, впрочем, еще ничего не доказывало, и все же не исключено, что Ван Дале узнает ее по каким-нибудь характерным жестам. Та информация, которую за это время Ван Дале получил через Маатхёйса из других нелегальных источников, была ничего не говорящей: развелось множество блондинок, шатенок и брюнеток возраста Мийс Эвертсе, высоких и низкорослых, хорошеньких и некрасивых, в той или иной степени привлекательных, из-за которых стало небезопасно ездить в трамвае и по железной дороге; нередко, подобно характерным актрисам, они прибегали к перевоплощению. Но ни одна из них не была охарактеризована какими-либо индивидуальными чертами, вроде низкого музыкального голоса или очаровательной лошадиной головы. Скрывавшиеся где-то за кулисами подпольщики были еще меньшими знатоками женского пола, чем сам Ван Дале, который, когда Схюлтс позвонил ему вечером по телефону, так и не мог вспомнить, было ли у его незнакомк круглое или длинное лицо.

«На шестьдесят процентов она из гестапо, — подумал Схюлтс после разговора с Ван Дале, — на тридцать процентов — из Сопротивления и на десять процентов вынуждена скрываться по другим причинам, например потому, что в ее жилах течет еврейская кровь (что совершенно невероятно). И почему этот чертов Ван Дале не рассмотрел ту девушку хорошенько!»

Письмо с восточного фронта

В полуоткрытые окна трамвая вливался свежий воздух. На каждой остановке вагон пополнялся людьми, возвращавшимися с загородной прогулки, ребятишки были совсем сонными. Переполненный трамвай являл собой подлинную картину голландской жизни, за исключением того, что почти у всех одежда была сильно изношена, а это в любой другой период истории было для Нидерландов абсолютно нетипично. Дефекты не сразу бросались в глаза, все старались скрыть рванье, и все же запылившееся во время долгой прогулки платье выглядело очень потрепанным, кое-где залатанным, хотя грубых заплат или дыр не было видно нигде, кроме как на рукаве мальчугана, который сидел напротив Схюлтса и, когда трамвай поравнялся с железнодорожной линией, показал своему товарищу на бункер, замаскированный под загородную виллу. Оба мальчика широко ухмылялись. И в этом опять-таки было много голландского.

Кроме нескольких солдат из летных частей, стоявших на передней площадке, защитники страны были еще представлены двумя «серыми мышами»[32], а напротив них на скамейке молодая немка без умолку болтала с немецким солдатом. «Серые мыши» выглядели так, как они по большей части выглядят: некрасивые, неуклюжие, с прижатыми к нелепой форме портфелями (Кохэн всегда уверял, что в портфелях они носят презервативы), молчаливые и степенные и вопреки своей репутации не похожие на шлюх.

Схюлтс видел однажды в городе, как одну такую «серую мышь» — они, как правило, ходили парами, но вполне возможно, что ее пара умерла, или заболела, или же в это время была с мужчиной, — мальчишки закидали снежками, и это тоже было очень по-голландски, но, когда она круто обернулась и призвала их к порядку, а они с ликующими криками отступили назад, Схюлтсу стало стыдно за Голландию, может быть, он был неправ, но ему все же стало стыдно. Десять против одного, такое можно было спокойно предоставить мофам.

Сидевшая напротив него девушка могла быть уроженкой Баварии или Богемии, в крайнем случае Рейнской области. Отец Схюлтса тоже выходец из Рейнской области, в былые времена Схюлтс хвастался своим умением определять по внешнему виду, из какой области Германии происходит тот или иной немец; впоследствии он эти навыки утратил, хотя в первое после оккупации время еще не раз помехи ради говорил своим приятелям, что вот этот солдат из крестьян Люнебургской пустоши, а тот — из франкфуртских мещан.

Одно было несомненным: на шлюху она походила гораздо больше, чем обе «серые мыши», — молодая, видимо воспитанная, но с черными кругами под глазами, что красноречиво свидетельствовало о ее поведении.

А может, она тоже «серая мышь», но из тех, кто старается носить свою форму как можно реже, потому что она хорошенькая? Может, она составляет среди них исключение, одна из немногих, кто не хочет полностью отождествлять себя со своим мундиром, со своим портфелем, с привычкой ходить попарно, со своей работой. Что это за работа, Схюлтс не знал — видел «серых мышей» только на панели, совсем как уличных девок.

Болтовня с хахалем, молодцеватым и хорошо упитанным парнем, каких чаще всего можно встретить в летных частях, страшно ее забавляла; они вели себя как дети, хотя и без присущего детям шумного озорства. Любопытно, о чем они болтают; он немного подвинулся влево, чтобы ветер не свистел у него над ухом, и услышал слова девушки: «Столько трупов в одной могиле, вот это история». Молодой солдат рассмеялся и сказал: «Ну, могилой это вряд ли назовешь». И они, смеясь, поглядели друг другу в глаза. Немного позднее Схюлтс уловил произнесенное девицей слово «Катынь», и она тут же стала для него совершенно безусловной жительницей Богемии; он увидел перед собой этот наполовину чешский город, из которого она, вероятно, происходила, небольшое романтическое местечко, до сих пор еще овеянное ароматом бывшей Дунайской монархии[33]; но вслед за тем он вспомнил, что Катынский лес — это место, где были найдены трупы польских офицеров, убитых нацистами. У Схюлтса сложилось впечатление, что солдат и девушка вовсе не ужасались, а, наоборот, потешались над этой трагедией и говорили о ней так же весело, как сидевшие голландские ребята о бункере, замаскированном под загородную виллу.

Катынь навела его на мысль о Восточном фронте; вспомнив о Восточном фронте, он сунул руку в карман пиджака, где покоилось письмо его брата Августа. «Унтерштурмфюрер СС Август Шульц» — стояло на конверте. Быстро же делал он карьеру! Письмо было такое же, как и сам Август; короткое, энергичное, плоское и неинтересное, без капли хвастовства, и, что было необычайно типично для Августа, в письме умалчивалось обо всем, что могло бы напомнить автору и получателю о происшедшем между ними решительном разрыве, который проявлялся даже в различном написании начальных и конечных букв их фамилии — такого написания строго придерживался Август: «Доктору Иогану Схюлтсу, преподавателю немецкого языка» — только это одно у любого другого, кроме Августа, могло быть истолковано как колкость. И так было всегда; когда в 1936 году Схюлтс порвал с НСД — это выразилось в том, что он отказался сотрудничать в студенческой газете «Метла и совок», которую издавал Вим Райкенс, — его брат Август, не имевший, как коммерсант, ничего общего со студенческой суетней, все время напоминал ему, что еще не поздно возвратиться назад; кстати, его сдержанное поведение резко отличалось от неистовой брани и ярости отца, чья деспотическая натура находила полное удовлетворение в деятельности НСД, что, принимая во внимание его немецкое происхождение, было вполне понятно.

Среди членов их семьи было порядочно функционеров нацистской партии, это, видимо, было у них в крови. Августа в первую очередь привлекал воинственный дух, строгая дисциплина — это безусловно; отцу нравилось командовать, важничать, а на больших сборищах хвастаться перед другими. У него была крупная часовая мастерская. И он всю жизнь сидел, уткнувшись носом в разные колесики, а вечера любил проводить в мужской компании за кружкой пива.

Ну а он сам?

Вначале он, безусловно, поддавался влиянию брата. Политика его мало интересовала, по натуре он был индивидуалистом — черта, унаследованная им от матери-голландки. Его единственная статья для газетки Райкенса звучала так теоретически и абстрактно, что сам Ван Бюнник и тот не смог бы написать абстрактнее. Может быть, думалось ему, он это сделал из лояльного отношения к отцу и брату: отец много работал, чтобы дать Схюлтсу средства учиться в университете, Август, которого никак нельзя было отнести к разряду людей интеллекта, не стал продолжать образование, но нравственными качествами он в юности превосходил Схюлтса и нередко возвращал его на стезю добродетели. И наконец, большую роль сыграло то, что Схюлтс всегда любил Германию, а НСД было скопировано с немецкого образца. Приверженцы итальянского фашизма, а до тридцатого года их еще можно было встретить и среди представителей голландской интеллигенции, в большинстве своем возвратились в лоно умеренной, ко всему терпимой демократии, хотя были и исключения.

Таким исключением являлся Вим Райкенс. Он и сам походил на итальянца своими длинными черными волосами, свисавшими до самых губ, когда он, хмельной, многоречивый и агрессивный, наголову разбивал противников в спорах за кружкой пива. Года два он провел за границей, писал стихотворения, воспевавшие природу, и в конце концов одно из них было напечатано в литературном журнале; трижды менял факультеты, пока не остановился на юридическом; он хорошо говорил, лаконично и не без цинизма; этот крепкий, смуглолицый, ленивый и алчный парень мало интересовался женским полом и в этом отношении походил на Схюлтса, который тогда был моложе его лет на шесть; он происходил из набожной христианской семьи, был циником и совершил ряд грязных проделок, свидетельствовавших о том, что он, как фашист, а потом и как энседовец, ставил себя выше всех законов; по Лейдсестраат он разгуливал с таким видом, словно вот-вот подложит взрывчатку под трамвайные рельсы; о Геббельсе отзывался пренебрежительно, называя его «евреем Геббельсом»; антисемитом он стал еще до того, как это вменил всем в обязанность Мюссерт, а НСД считал переходной ступенью к окончательному воссоединению с Германией.

В студенческой корпорации его единодушно считали «многообещающим малым», но из этой корпорации он сам вышел еще до того, как вступил в НСД; он пришел к председателю корпорации и заявил, что работать у них ему скучно и что он из корпорации выходит; его заявление вызвало страшный переполох, и были приняты меры, чтобы оживить работу. Вима ввели в правление корпорации и назначили редактором газеты «Метла и совок». Тогда-то Схюлтс и встретил его однажды на улице запыхавшимся от быстрой ходьбы, с развевающимися по ветру длинными космами волос. Райкенс произвел на него впечатление тем, что на вопрос, куда он идет, ответил: «В государственный музей, в отдел обнаженных женщин», — и вслед за тем произнес целую речь о мастурбации — типичном продукте демолиберального общества, хотя лично его этому выучила обезьяна из зоосада «Артис». После этого между ними завязалась серьезная беседа, и, несмотря на то, что Райкенс держался с ним покровительственно, Схюлтс пообещал ему статью в его газету. Позднее Райкенс свел его с двумя энседовцами старшего поколения, которые рассеянно похлопывали Схюлтса по плечу и ободряюще говорили: «Ты, конечно, должен быть с нами», — и, как он заметил, не очень-то удостаивали Райкенса своим вниманием. Тем не менее Райкенс все же добрался до поста второго советника палаты, а при новом порядке стал бургомистром одного из самых больших городов, что, впрочем, нельзя было считать для него блестящей карьерой, потому что он был неглуп, оборотист, честолюбив, а маску демократа-либерала сбросил задолго до войны.

Из этого сомнительного общества Схюлтса вытащил с помощью уничтожающей насмешки и дружеских увещеваний не кто иной, как Кохэн Кац. В свое время Кохэн играл большую роль в студенческой корпорации: бывший ее председатель, блестящий спорщик, прославленный кутила, он, уже окончив университет и став отцом двух детей (он женился еще в студенческие годы), часто приглашался на пирушки, чтобы вводить в курс жизни молодых студентов. Схюлтс помнил, что его речи за кружкой пива — причем сам он никогда не напивался — вызывали такой безумный смех, что уже не было сил смеяться и оставалось лишь корчиться на стуле или от восторга стукнуть кельнера по спине.

После того как в «Метле и совке» появилась статья Схюлтса, Кохэн пригласил его к себе и так немилосердно отчитал, что Схюлтс решил немедленно порвать с НСД всякие отношения. Главным аргументом Кохэна был растущий в рядах НСД антисемитизм, который энседовцы вначале пытались скрывать и маскировать, но который чем дальше, тем больше подымал голову среди приспешников Мюссерта. С этого дня и зародилась дружба Схюлтса с Кохэном.

Мийс Эвертсе в кафе еще не пришла. Зато он увидел свою коллегу Мин Алхеру в обществе офицера, несомненно того самого, из-за которого все учителя школы порвали с ней отношения. Схюлтс был очень недоволен этой встречей, и не только потому, что она глядела в его сторону и ему стоило труда с ней не поздороваться, но и потому, что видел в этом дурное предзнаменование, касавшееся той, другой женщины, которую он ожидал. Сопровождавший Мин Алхеру офицер, на вид лет тридцати, по всей вероятности летчик, был типичным немцем, крепким, светловолосым, до некоторой степени интеллигентным. Очевидно, он отправился на войну, не разделяя идеологии нацизма, и вернется с войны (если только уцелеет) со смутным чувством, что его одурачили, и с еще более смутной злобой на союзников, разбивших тех, кто его одурачил, — слепорожденный, верный долгу служака.

На пруссака он не походил; такой тип, думал Схюлтс, можно скорее найти в области Вюртемберга, откуда, как говорят, выходят самые лучшие чиновники. Вел он себя в высшей степени корректно, курил голландскую сигару и очень мало разговаривал со своей спутницей. Через несколько минут после прихода Мийс Эвертсе они покинули кафе.

— Вы всегда улыбаетесь, — сказала она вместо приветствия. Она вошла в кафе вместе с теми, кто сбежал с террасы при первых каплях летнего вечернего дождика, а потому он не сразу ее заметил.

— Я спрашивал себя, — сказал он, подвигая ей стул, — не из Вюртемберга ли этот лейтенант, впрочем, может быть, он капитан. Это одна из тех проблем, которые я прежде решал, как не слишком головоломные кроссворды; но теперь я только задаю себе вопрос.

— А где же он? — Протянув ему руку, она повернулась в ту сторону, куда он показал легким кивком головы, и продолжала несколько секунд туда смотреть.

Ее рукопожатие было таким вялым, как будто в ее руке не было костей. Но в целом она показалась ему более привлекательной, чем накануне. Одета гораздо скромней (неужели вняла его совету?), продуманней, и глаза не такие большие и круглые. Зато еще более отчетливо выступала лошадиная голова. Впрочем, думал он без тени неудовольствия, в то время как она все еще продолжала искать взглядом офицера, почему бы женщине и не походить на лошадь? Ведь сравнивают ее с лебедем, кошкой, голубкой, а у богини Геры были глаза воловьи. И в конце концов, лошадь — это не змея.

Они сели за столик; она что-то заказала; пока официант ходил в буфет, Схюлтс поглядел на входную дверь, хотел проверить, сможет ли Ван Дале незаметно следить за ней с такого расстояния.

— А почему вы говорите, что он из Вюртемберга?

— Я сам, видите ли, происхожу из немцев, отец мой немец… И когда я вижу немца, во мне начинает говорить моя кровь.

— Как это должно быть для вас неприятно!

— В наше время в особенности. Видишь кругом столько немцев, и все разных, так что одно впечатление слишком быстро сменяется другим. Раньше я мог сказать; вот это саксонец, а тот из Гарца, настоящий…

[32] Насмешливое прозвище голландских девушек, служивших в штабах немецких воинских частей во время оккупации Нидерландов.

[33] Австро-Венгрия.