- Нет худа без добра. Я стал им, когда меня шарахнули графином по голове.
Фелита хотела что-то сказать, но передумала. Рассеянно прогулялась до куста сирени и, воротясь, сказала, словно ненароком:
- Знаешь, мне поручили поддержать обвинение по делу Круминя. - Фелита сделала паузу, чтобы посмотреть, какое впечатление эта новость произведет на Розниека.
- Жаль будет с тобой расставаться, - вздохнул он.
- Расставаться?
- Конечно. После суда тебя переведут в прокуратуру республики. Карьера начинается с выступления в Верховном суде.
- А ты не хотел бы перебраться в Ригу? - спросила она глуховатым голосом.
- Ни за что! Я слишком люблю независимость.
- Не знала я, что ты такой непрактичный человек, - то ли в шутку, то ли всерьез сказала Фелита. - Скажи, Валдис, как все-таки тебе удалось напасть на след Круминя? Понимаешь, мне необходимо это знать, иначе я не сумею успешно участвовать в судебном процессе.
- А я-то, шляпа, вообразил, что ты захотела по достоинству оценить мои гениальные способности.
- И это тоже.
- Не хитри! Материалы дела изучала?
- В целом - да.
- Так вот знай, в этом деле никаких особых заслуг Улдиса или моих нет. Мы были как слепые котята, покуда не обнаружили, что старик почтальон уничтожил письма Катрины Упениеце и Леясстраута и подделал подпись в журнале доставки заказных отправлений. С этого и началось.
- Только не надо говорить, что у вас, признанных детективов, до этого не было никаких подозрений.
- Подозрения, как тебе известно, не доказательства.
- И тем не менее?
Розниек усмехнулся.
- На тогдашних моих доводах ты обвинение не построишь. Но если тебе очень уж хочется, я скажу: ты прекрасно знаешь, что даже самый хитроумный преступник где-нибудь, в чем-нибудь обязательно допускает промашку. Вот и почтальон тоже - перестарался и привлек к себе внимание. Он сделал один лишний ход конем. В буквальном смысле слова.
- Ты имеешь в виду индейца с конем у колодца? Я видела. Вещица антикварная и удивительно хороша.
- Старый оборотень пристально следил за всеми нашими действиями и понял, что обвинение легко направить против, Ошиня, тем более что многие улики были не в пользу фельдшера. А если учесть вдобавок, что Ошинь пьяница, подозрительный тип, то оставалось лишь дернуть за веревочку, чтобы капкан захлопнулся. Почтальон напоил фельдшера и сдал его нам, как говорится, тепленьким с рук на руки вместе с чернильницей, сообщив, что она принадлежала Каролине Упениеце.
- Ошинь уверял, что приобрел ее в Кёльне.
- Этого он не мог доказать. Если бы мы арестовали Ошиня, почтальону нечего было бы опасаться. Но я с самого начала весьма сомневался в виновности Ошиня. Слишком уж усердствовал почтальон. Почему-то мне запомнился его лицемерный голос: «Бедняжка, какая была добрая старушка! Такой славный человек она была. Да будет ей земля пухом!»
Я эти слова вспомнил, когда спустя несколько дней разговаривал действительно с добрым человеком, с мамашей Салинь. Она про Каролину Упениеце говорила совсем другое.
- О зловредной натуре умершей рассказывал и Леясстраут.
- Но это было значительно позже. Интересно то, что тогда на месте происшествия мы были намного ближе к цели, чем на протяжении всего последующего расследования.
- То есть как это? - удивилась Фелита.
- У почтальона на шее под шарфом были совсем свежие царапины. Достаточно было взять его кровь на анализ и сравнить с той, что была обнаружена под ногтями умершей…
- Не зря говорят, что искать тем трудней, чем видней, - заметила Фелита.
- Вскоре весьма серьезные подозрения пали на Леясстраута, и потому все эти на первый взгляд мелочи остались в стороне. Но мысль о почтальоне не давала мне покоя. Когда из разговора с Леясстраутом выяснилось, что пропали письма, я вдруг вспомнил лицо почтальона тогда в Межсаргах, в тот момент, когда я спросил, не доставлял ли он Упениеце каких-либо писем. Вопрос я задал чисто случайно, перебирая наугад все, что могло иметь отношение к обеим женщинам. Лишь впоследствии я понял, что попал своим вопросом в самую точку. Взгляд почтальона вильнул мимо меня в сторону, а в зрачках промелькнул страх.