Лев Троцкий. Враг №1. 1929-1940: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

В течение недолгого времени ПОУМ являлась наиболее мошной организацией в Европе, которая с известными, правда весьма существенными, оговорками принимала сторону Троцкого, который, казалось, должен был бы это понимать и быть намного осторожнее в своих оценках. Тем не менее негативное отношение Троцкого к ПОУМ и ее лидерам сохранялось[502]. Нина Троцкий обзывал не иначе как «испанским Мартовым», что в устах Троцкого было ругательством. Безапелляционность Троцкого была вызвана не столько его укоренившимся с годами фанатизмом и догматизмом коммунистического теоретика, сколько ощущением, что гражданская война в Испании — последняя практическая точка опоры, при помощи которой можно было перевернуть весь мир, то есть развернуть если не всемирную, то во всяком случае общеевропейскую перманентную революцию. Троцкий и сам собирался отправиться в Испанию, чтобы непосредственно возглавить это мощное революционное движение. По его просьбе ряд испанских революционных деятелей обратился с официальным ходатайством о разрешении Троцкому прибыть в Каталонию. Региональное правительство, однако, эту просьбу единодушно отвергло. Сделано это было, в частности, после того, как советский генеральный консул в Барселоне бывший единомышленник Троцкого Антонов-Овсеенко пригрозил премьеру Каталонии Луису Компанису, что в случае прибытия Троцкого в Испанию СССР прекратит оказание какой бы то ни было помощи испанскому республиканскому правительству[503].

5. Изгнание из Норвегии

С момента убийства Кирова в СССР стал нарастать политический террор, развязанный Сталиным против собственной советской номенклатуры. Вскоре после убийства были арестованы Зиновьев, Каменев и некоторые другие бывшие деятели объединенной оппозиции. На состоявшемся 15–16 января 1935 г. суде над 19 лицами подсудимые были признаны виновным в том, что несут морально-политическую ответственность за смерть Кирова, и приговорены к различным срокам наказания: Зиновьев к 10 годам заключения, Каменев — к пяти, остальные — к различным срокам от 5 до 10 лет тюрьмы. Но этот суд оказался самой первой прелюдией. Аресты и ссылки стали постоянной практикой. Виктор Серж, вырвавшийся из советского ада, рассказывал Седову, что в Оренбурге совсем недавно было 15 ссыльных, а затем стало 200. «Большевики-ленинцы», то есть сторонники Троцкого, по словам Сержа, делились на «твердых» и «гуманитарных» (сам Серж причислял себя ко вторым): «Твердые считают, что репрессии правильны по отношению к другим, но неправильны по отношению к б[ольшевикам]-л[енинцам]. Вторые считают, что неправильны по отношению ко всем. Среди ссыльных большие разногласия. Старик Эльцин сказал: «Нас соединяет ГПУ»[504].

Процессы и террор были для советского режима не новостью. Но прежние процессы предположительно касались врагов, членов других политических партий или беспартийных лиц. Теперь же на публичный суд выставлялись коммунисты, и не просто коммунисты, а старая ленинская гвардия, вожди революции и государства, те, кто являлись соратниками «великого Ленина». Разобраться в этой вакханалии невозможно было никому: ни обвиняемым, ни очевидцам. Более полугола велось следствие по делу об «антисоветском объединенном троцкистско-зиновьевском центре». «Следствие» заключалось в том, что из обвиняемых выбивали признательные показания в обмен на туманные обещания сохранить жизнь им и близким. В течение всего «следствия» Сталин лично руководил фабрикацией обвинений, причем наиболее активную помощь ему оказывал Каганович, который непосредственно вел приготовления к суду, а затем следил за его проведением. Каганович усердствовал, так как среди арестованных в это время был его заместитель по Наркомату путей сообщения Я.А. Лившиц, и Каганович опасался, как бы в «троцкизме» не обвинили его самого. Переписка Кагановича со Сталиным проливает свет на то, какой системой доказательств пользовалась прокуратура и насколько Сталина и его помощников интересовала истина. Вот что писал Каганович о показаниях Е.А. Дрейцера и Р.В. Пикеля[505] (выбитых следователями НКВД): «Прочитал я показания мерзавцев Дрейцера и Пикеля. Хотя и раньше было ясно, но они со всеми подробностями раскрывают истинное бандитское лицо убийц и провокаторов — Троцкого, Зиновьева, Каменева и Смирнова. Теперь уже абсолютно ясно, что главным вдохновителем этой шайки является эта продажная стерва Троцкий. Пора бы его объявить «вне закона», а остальных подлецов, сидящих у нас, расстрелять»[506].

Направление судебного разбирательства и приговор были предопределены заранее и цинично прозвучали в заголовке статьи Л.П. Берии[507] «Развеять в прах врагов социализма», опубликованной в день начала суда, 19 августа 1935 г. (процесс завершился 24 августа).

На августовском процессе на скамье подсудимых находились 16 человек, в том числе бывшие ближайшие соратники Ленина и соправители Сталина по «тройке» во время болезни и непосредственно после смерти Ленина, а позже — лидеры объединенной оппозиции Зиновьев и Каменев, а также видные участники объединенной оппозиции Евдокимов, Мрачковский и И.Н. Смирнов, то есть лица, близкие скорее Зиновьеву, а не Троцкому. В дни суда центральная советская печать публиковала вперемежку статьи о Троцком, Зиновьеве и Каменеве, написанные руководителями партии и бывшими оппозиционерами: Пятаковым, Преображенским, Раковским, Радеком, то есть теми, кто в прошлом разделял взгляды Троцкого[508]. Именно потому, что Сталину нужны были эти клеветнические статьи, написанные бывшими соратниками, Сталин не стал арестовывать всех лидеров оппозиции одновременно, а морально уничтожал одних руками других, испытывая при этом поистине животное наслаждение и решая пропагандистские задачи. 23 августа Сталин, умышленно уехавший из Москвы на Кавказ на время суда, писал Кагановичу с садистской интонацией: «Статьи у Раковского, Радека и Пятакова получились неплохие. Судя по корреспондентским сводкам, инокорреспонденты. замалчивают эти статьи, имеющие большое значение. Необходимо перепечатать их в газетах в Норвегии, Швеции, Франции, Америке, хотя бы коммунистических газетах. Значение их состоит между прочим в том, что они лишают возможности наших врагов изображать судебный процесс как инсценировку и как фракционную расправу ЦК с фракцией Зиновьева-Троцкого»[509].

Заголовки советской прессы не обещали обвиняемым ничего хорошего: «Беспощадно уничтожить презренных убийц и предателей», «Добить до конца»… Этому хору вторил, как всегда в подобных случаях, псевдопоэт Демьян Бедный, опубликовавший стихотворение «Пощады нет»[510]. «Жалкую и гнусную» статью (по словам «Бюллетеня оппозиции») опубликовала в связи с процессом Крупская[511]. На суде все обвиняемые «чистосердечно признавались» в совершении самых фантастических преступлений, видимо сохраняя зыбкую надежду на то, что их действительно оставят в живых. Но надежда осталась тщетной. Все подсудимые были приговорены к «высшей мере» наказания и в тот же день, 24 августа, расстреляны.

Познакомившись с проектом приговора, Сталин в целом его одобрил, но потребовал приписать, что «Троцкий и Седов подлежат привлечению к суду или находятся под судом или что-либо другое в этом роде. Это имеет большое значение для Европы, как для буржуа, так и для рабочих. Умолчать о Троцком и Седове в приговоре никак нельзя, ибо такое умолчание будет понято таким образом, что прокурор хочет привлечь этих господ, а суд будто бы не согласен с прокурором»[512].

29 сентября по команде Сталина Каганович провел через Политбюро постановление «Об отношении к контрреволюционным троцкистско-зиновьевским элементам», являвшееся фактически директивой об уничтожении всех бывших оппозиционеров. В нем говорилось: «До последнего времени ЦК ВКП(б) рассматривал троцкистско-зиновьевских мерзавцев как передовой политический и организационный отряд международной буржуазии. Последние факты говорят, что эти господа скатились еще больше вниз, и их приходится теперь рассматривать как разведчиков, шпионов, диверсантов и вредителей фашистской буржуазии в Европе… В связи с этим необходима расправа с троцкистско-зи-новьевскими мерзавцами, охватывающая не только арестованных, следствие по делу которых уже закончено, и не только подследственных… дела которых еще не закончены, но и тех, которые раньше были высланы»[513].

Население СССР в целом отнеслось к судебному процессу равнодушно, а некоторая его часть — со злорадством, так как расстреливали тех, кто когда-то организовывал и революцию, и красный террор, и гонения на священнослужителей, и подавление крестьянских восстаний, и проведение коллективизации… В то же время некоторые недальновидные и неосторожные смельчаки-интеллектуалы придерживались иного мнения, не понимая, что это мнение аккуратно записывалось «сексотами» (секретные сотрудники НКВД) и превращалось затем в оформленные доносы, ложащиеся в основу открытия новых судебных дел. Так, в сводке секретно-политического отдела ГУГБ НКВД СССР о настроениях писателя Бабеля от 22 сентября 1936 г. утверждалось, что Бабель высоко оценивал приговоренных в Москве к смертной казни и положительно отзывался о Троцком: «А возьмите Троцкого. Нельзя себе представить обаяние и силу влияния его на людей, которые с ним сталкиваются. Троцкий, бесспорно, будет продолжать борьбу, и его многие поддержат»[514].

Обвинения по адресу Троцкого предъявлялись и до процесса 16-ти, но в ходе этого суда и после него превратились в совершенно бессмысленную и безграничную по своей злобности и кровожадности клеветническую кампанию. Троцкого обвиняли в организации убийства Кирова, в саботаже, подрывной деятельности, шпионаже, связях с «империалистическими державами». Советское полпредство в Норвегии недвусмысленно разъяснило министерству иностранных дел в Осло, что дальнейшее пребывание Троцкого на норвежской территории нежелательно и невозможно. Советский полпред в Норвегии Якубович[515] открыто угрожал норвежцам экономическими санкциями[516].

Еще 5 августа 1936 г. правые экстремисты в Норвегии совершили нападение на дом, в котором проживал Троцкий, надеясь найти компрометирующие материалы о связи Троцкого с «международным коммунизмом». В момент налета дом был пуст, и ничего интересного налетчики не нашли. Не имея возможности, согласно условиям пребывания в Норвегии, давать интервью и публиковать под своим именем политические статьи, Троцкий воспользовался этим инцидентом для того, чтобы подать жалобу в суд и публично высказаться по поводу проходившего в Москве судебного процесса[517]. По требованию министерства юстиции дело рассматривалось при закрытых дверях 11 декабря 1936 г. Суд весьма неохотно, но терпеливо, в течение четырех часов выслушивал Троцкого. Он говорил о процессе 16-ти в целом как о грандиозной и наглой клевете, в частности по поводу выдвинутого против него «лично чудовищного обвинения в организации террористических актов в союзе с гестапо»: «Я присоединил к этим показаниям, данным мною под судебной присягой, обширный комментарий, характеризующий подготовку последних московских процессов, личность главных подсудимых, методы извлечения добровольных признаний и т. д.»[518], — заявил в суде Троцкий[519].

Тем временем в сталинском окружении возникли первые планы организации убийства Троцкого. Его устранение обсуждалось даже с советскими дипломатами, в частности с Коллонтай, являвшейся с 1930 г. полпредом в Швеции, но перед этим занимавшей такой же пост в Норвегии и считавшейся экспертом по скандинавским делам. Очевидно, что в 1936 г. Коллонтай спасла Троцкого: она высказалась в том смысле, что ликвидация Троцкого в Норвегии окажется событием «слишком шумным», и рекомендовала предъявить норвежскому правительству ультиматум и ограничиться экономическими санкциями, в частности прекратить покупку у Норвегии сельди до тех пор, пока Троцкий не будет из страны выслан[520]. Так что вместо того, чтобы убивать в Норвегии Троцкого, решили перестать есть селедку.

По требованию Сталина норвежцам были переданы две ноты советского Наркомата иностранных дел, в которых выражался протест против пребывания Троцкого на территории Норвегии и заявлялось, что норвежское правительство несет за это «полную ответственность». Кроме того, 27 августа 1936 г. Сталин дал указание Кагановичу оказать на Норвегию политическое давление: «Одновременно с посылкой ноты норвежскому правительству необходимо взять в атаку верхушку норвежской рабочей партии. Эта верхушка, видимо, посвящена во все секреты Троцкого, ввиду чего она в своей газете решительно защищает Троцкого. Этой норвежской сволочи надо бросить в лицо открытое обвинение в поддержке уголовно-террористических замыслов Троцкого»[521].

Сталин высказывал также недовольство тем, что в кампанию за выдворение Троцкого из Норвегии, а Седова из Франции недостаточно активно включились газета «Известия» и нарком иностранных дел Литвинов[522]. К вопросу о выдворении Троцкого из Норвегии Сталин неоднократно возвращался и позже[523].

Норвежское правительство оказалось в очень сложном положении. От Норвегии требовали немедленного изгнания «главного террориста», вина которого теперь, как утверждала советская пропаганда, была доказана на московском процессе. Министерство юстиции Норвегии, подчиняясь давлению, пришло к выводу, что кампания, развернутая Троцким в международной печати, нарушает условия, на которых ему разрешено было въехать в страну. Поскольку одно из интервью, посвященное исключительно событиям в Советском Союзе, было дано норвежской социал-демократической газете, министерство юстиции заявило, что классифицирует это деяние как вмешательство во внутренние дела Норвегии и что Троцкий будет немедленно интернирован вплоть до того времени, пока какая-нибудь страна не согласится дать ему въездную визу. По существу, повторялась французская ситуация, но при этом советскому полпредству была выдана одна версия, а Троцкому — другая. В ответе на советскую ноту мотивировки не было никакой, но из контекста становилось понятно, что интернирование связано с обвинениями, выдвинутыми против Троцкого на августовском московском процессе. Троцкий же воспринял санкции норвежцев иначе: «Норвежское правительство интернировало меня по обвинению в том, что я веду литературную работу в духе и смысле 4-го Интернационала»[524], — вспоминал он. Конечно, называя свою деятельность «литературной», Троцкий умышленно смягчал политическое значение своих выступлений.

2 сентября в дом Конрада Кнудсена в поселке Вексхал, где проживал Троцкий, явились представители министерства юстиции Норвегии и от имени министра Трюгве Ли предъявили ему ультиматум: полное прекращение публичной деятельности или же интернирование. Как и следовало ожидать, Троцкий отказался выполнить требование о прекращении политической деятельности и вместе с женой был препровожден в сопровождении полиции в местечко Харум, в 50 километрах к югу от Осло, где был поселен в небольшом доме, арендованном министерством внутренних дел именно для содержания там Троцкого.

В ряде своих обращений в государственные органы Норвегии Троцкий доказывал, что при получении визы он взял на себя обязательство не вмешиваться во внутренние дела Норвегии, но ни в коем случае не отказывался от публицистической деятельности, связанной с делами в других странах. Поэтому Троцкий попросил своего норвежского адвоката Мишеля Пюнтервольде попробовать оспорить в судебных и административных инстанциях несправедливость и незаконность его интернирования. Троцкий напоминал, что в июле 1935 г., вскоре после прибытия в Норвегию, его посетили «в знак уважения» член руководства рабочей партии и редактор ее центрального печатного органа газеты «Арбидерблад» («Рабочий листок») Мартин Транмель и министр юстиции Трюгве Ли[525]. Транмель попросил Троцкого дать интервью для его газеты. Когда Троцкий задал вопрос присутствующему тут же министру юстиции, не является ли такое интервью нарушением условий его пребывания в стране, Ли рассмеялся и махнул рукой, добавив, что запрет на интервью — пустая формальность[526].

Почему советское правительство обратилось со своей недружелюбной нотой только к норвежскому правительству, но не к французскому, хотя его сын Седов точно так же, как и сам Троцкий, был обвинен на московском процессе во всевозможных грехах? — задавал Троцкий через адвоката риторические вопросы норвежскому Минюсту. «Не потому ли, что Франция больше? Но разве юстиция измеряется квадратными километрами? Или потому, что Москва находится в союзе с Парижем?»[527] Троцкий попытался даже публично объявить о том, что, если советские власти потребуют его выдачи и предъявят доказательства его вины норвежскому правосудию, а норвежский суд сочтет эти основания вескими, он обязуется немедленно подчиниться решению о депортации в СССР, чтобы предстать перед сталинским судом. Но довести это заявление до всеобщего сведения Троцкий не имел возможности, ибо был под фактическим арестом. 15 ноября 1936 г. он обратился с письмом к правительству Норвегии, в котором говорилось: «Советское правительство не считает возможным требовать моей выдачи. Заговор с моим участием ведь «доказан»… Почему же не предъявить эти доказательства норвежской юстиции?.. Недоверие всего цивилизованного человечества к московскому процессу было бы устранено одним ударом. Этого, однако, они не сделали. Почему? Потому что все это дело есть хладнокровно подстроенный подлог, неспособный выдержать и легкого прикосновения свободной критики… Московский процесс в зеркале мирового общественного мнения есть страшное фиаско… Правящая клика не может перенести этого… Для поддержания своих обвинений против меня она не может не открывать новые покушения, заговоры и пр.»[528].

До Сталина, однако, это письмо не дошло. Оно было конфисковано норвежскими властями и передано советскому правительству не было. Сталин так никогда и не узнал о привлекательном для советского «правосудия» предложении Троцкого. Более того, в ответ на письмо правительство Норвегии ужесточило режим интернированного политэмигранта. 18 ноября Троцкому было передано официальное сообщение министерства юстиции, запрещавшее ему принимать участие в каких-либо международных печатных изданиях и поддерживать связь с адвокатами за рубежом. 19 ноября Троцкий сообщил сыну, что министерство юстиции конфискует все его письма, касающиеся личной защиты в связи с обвинениями на московских процессах. Каким-то чудом письмо Троцкого сыну было пропущено. Видимо, его сочли слишком личным.

Именно тогда, когда положение казалось уже совершенно безнадежным, а Троцкий находился под домашним арестом без права переписки и общения с внешним миром, ситуация неожиданно изменилась: генеральный консул Мексиканской республики в Осло получил инструкции своего правительства передать без публичного оповещения господину Троцкому или его адвокату, что Троцкий может, если пожелает, немедленно получить визу на въезд в Мексику. Так начинался новый, последний этап жизни и деятельности вечного революционера, теперь уже за океаном. 19 декабря 1936 г. вместе с Натальей он был посажен на пароход, взявший курс на Западное полушарие.

Глава 5. ПРОДЕЛКИ «СВОЛОЧИ ИЗ ГОРИ»[529]

1. Зборовский и другие

В начале 30-х гг. в окружении Льва Седова появилась Лилия Яковлевна Эстрина[530]. В Париже она жила в абсолютной бедности. Согласно аналитической записке, составленной через много лет для Центрального разведывательного управления (ЦРУ) США, «она и ее муж [меньшевик С.Э. Эстрин] жили в квартире, набитой безработными родственниками, в том числе ее братом доктором Ральфом Гинзбергом и его женой, известной под именем доктора Фанни Трахтенберг (или Транченко, как знали ее в русской эмиграции). Оба врача не имели лицензии и права практиковать во Франции, и зарплата Лилии в 1500 франков в месяц на многие годы была единственным нормальным доходом на всю семью»[531]. Лилия занималась в «Бюллетене оппозиции» в основном техническими делами, хотя подчас выполняла и ответственные задания по подбору материалов номера, его структурированию и распространению тиража. Во время нахождения Троцкого в Норвегии, когда он нуждался в русской машинистке, Седов обсуждал с отцом возможность отправки Эстриной в Норвегию на 4–6 недель, на условиях предоставления ей жилья и пропитания в доме Троцкого и зарплаты 1200–1500 франков. Седов характеризовал Эстрину как меньшевичку и указывал на связанные с этим риски, главным из которых была утечка информации. Предполагалось, что в случае, если Эстрина действительно появится в доме Троцкого, она не будет задействована в проектах, имеющих отношение к политическим вопросам, и не будет иметь доступа к архиву Троцкого. Поскольку такие ограничения делали невозможной работу у Троцкого машинистки, Лев Давидович Эстрину на работу не взял. Но отношения ее с Седовым сохранились и даже упрочились.

В 1940 г. Эстрина развелась с мужем и уехала в США, вскоре став супругой Давида Далина, американского историка и политолога русского происхождения, сына известного меньшевика. Давид Далин со временем стал автором ценных книг об СССР, в частности о советском шпионаже за границей[532]. Одним из героев книги Далина оказался коллега Лилии по работе в «Бюллетене оппозиции» — Марк Зборовский[533], пишущий в «Бюллетене» под псевдонимом Этьен. В 1935 г. Эстрина помогла Зборовскому получить французскую визу, и тот смог обосноваться в Париже. Вместе с Эстриной Зборовский работал в парижском филиале Амстердамского международного института социальной истории, под началом историка и собирателя архивов Б.И. Николаевского (на эту работу Зборовскому помогла устроиться Эстрина). Этьен прочно втерся в доверие к Седову, а через него и к обычно весьма осторожному и недоверчивому Троцкому, хотя с

Троцким Зборовский был знаком только заочно. На самом деле Зборовский был агентом советской разведки, известным под кодовыми именами Марс, Мак, Кант и — особенно часто использующимся — Тюльпан.

После бегства в США Орлова о Зборовском стало известно намного больше, так как Орлов неоднократно об Этьене рассказывал, и в закрытом порядке, и в открытом[534]. Вот один характерный отрывок из показаний Орлова:

«Мне стало известно, что во Франции существует очень ценный и весьма охраняемый агент, который был заброшен к троцкистам и стал ближайшим другом Льва Седова, сына Троцкого. Он был настолько ценным, что о его существовании знал лично Сталин. Его ценность, как я понимал, заключалась в том, что он в любое время мог стать организатором убийства самого Троцкого или сына Троцкого, потому что из-за того доверия, которым он пользовался у Троцкого и его сына, Марк мог рекомендовать Троцкому секретарей и охранников, а потому был в состоянии помочь убийце проникнуть в дом Троцкого в Мексике.

Когда я услышал об этом в Москве, я не стал узнавать, как зовут этого человека или как его фамилия, потому что в голове у меня немедленно созрело решение о том, что как только я снова окажусь за границей, то сам предупрежу Троцкого об этом шпионе; его имени я не стал допытываться по тем соображениям, что в случае его разоблачения начнется тщательное расследование. А поскольку о его существовании знала лишь горстка людей, будет нетрудно вычислить, кто именно знал и был способен разоблачить Марка. Однако я решил, что в Испании или во Франции, где я бывал очень часто, приложу все усилия, чтобы узнать, кто этот человек. Я считал, что мне это будет нетрудно сделать, ибо глава резидентуры во Франции был моим приятелем…

Работая в Испании, я по делам очень часто посещал Францию. Я встречался со всеми сотрудниками, там же я познакомился и с [сотрудником советской резидентуры] Алексеевым… Однажды, когда я вышел из посольства вместе с Алексеевым, он сказал мне: «Я знаю человека, который был внедрен к сыну Троцкого и сделался его тенью. Если этот человек поскользнется по моей вине, мне не сносить головы».

[502] Подробнее см.: Durgan A. Trotsky, the POUM and the Spanish Revolution — Journal of Trotsky Studies (Glasgow). 1994. № 2. P. 35–60.

[503] Alba V. El Marxismo en Espaca (1919–1939). Mexico: B. Costa-Amic Editor, 1973. Vol. 1. P. 390–391.

[504] Архив Троцкого. Фонд 13.1. Т-4825.

[505] Пикель  Ричард  Витольдович  (1896—1936)  —  большевик  с  1917  г.  В  1918—1919 гг.  занимал  ряд административных должностей  в Западной  области. В  1919—1922  гг.  —  начальник  политотделов  армий,  затем  —  войск  Украины  и Крыма.  В  1924—1926 гг.  заведовал секретариатом  председателя  Исполкома  Коминтерна Г.Е. Зиновьева. В конце 1925 г. входил в существовавшую краткое время «новую оппозицию» Зиновьева и Каменева. В 1926–1927 гг. — участник объединенной оппозиции. В конце 1927 г. исключен из партии и сослан. В 1929 г. после подачи покаянного заявления возвращен из ссылки и восстановлен в партии. Член Союза советских писателей, директор Московского камерного театра. В 1934–1935 гг. работал на острове Шпицберген начальником советского учебного комбината. Арестован в 1936 г. Был одним из подсудимых на первом московском судебном процессе по делу троцкистско-зиновьевского центра. Приговорен к смертной казни и расстрелян.

[506] Сталин и Каганович. Переписка. 1931–1936 гг. С. 627.

[507] Берия  Лаврентий  Павлович  (1899—1953)  — большевик с  1917 г.  В годы Гражданской  войны  находился  на  подпольной  работе  в  Закавказье.  С  1921  г. работал  в  ЧК Азербайджанской  ССР,  с  1922  г.  —  заместитель  председателя  ЧК Грузинской  ССР.  С  1926  г.  —  председатель  ГПУ  республики.  Одновременно  с 1927  г.  —  нарком  внутренних  дел.  С  1931  г.  являлся  первым  секретарем  ЦК КП(б)  Грузии, а со следующего года —  первым секретарем  Закавказского край­кома  ВКП(б).  В  1935  г.  выступил  с  докладом  «К  вопросу  об  истории  больше­вистских организаций  в  Закавказье»,  который  затем  был  издан отдельной  кни­гой  и  объявлен  важнейшим трудом  по  истории  партии,  так как он  представлял собой полностью фальсифицированную версию истории революционного движе­ния  в  регионе  путем  выдвижения  на  первый  план  личности  Сталина.  С  1938  г. Берия  являлся  наркомом  внутренних дел  СССР.  При  нем  репрессивный  курс несколько  смягчился,  Большой  террор  сменился  «меньшим  террором»,  хотя массовые репрессии продолжались.  После  нападения  Германии  на СССР  Берия являлся  членом  Государственного  комитета  обороны  СССР.  Он  утратил  пост наркома  внутренних дел,  но полностью сохранил  влияние.  С  1944  г.  под его ру­ководством  осуществлялись работы  в области атомного оружия.  В  конце 40-х — начале  50-х  гг.  его  влияние  еще  более  возросло,  он  фактически  стал  вторым человеком  в  советской  иерархии,  хотя  в  последние  месяцы  жизни  Сталин  от­носился  к  нему  с  недоверием  и,  возможно,  готовил  над  ним  расправу.  После смерти  Сталина  Берия  был  назначен  министром  внутренних дел  и  стал  одним из  претендентов  на  высшую  власть  в  стране.  Он  был  инициатором  некоторых мероприятий  по  десталинизации  (освобождение  арестованных  врачей,  амни­стия  части осужденных,  запрещение физических мер  воздействия  на заключен­ных,  инициативы  в  области  смягчения  международной  напряженности,  улуч­шение отношений  с  Югославией  и др.).  В  конце  июня  1953  г.  в ходе  борьбы  за высшую  власть  в  стране  Берия  был  ложно  обвинен  в  подготовке  заговора  и арестован.  По приговору Специального судебного присутствия  Верховного суда СССР под председательством  маршала  И.С.  Конева  Берия  и  ряд его сотрудни-ков были обвинены в «предательских действиях», приговорены к смертной казни и немедленно расстреляны. По другим сведениям, он был сначала убит, а смертный приговор был оформлен задним числом.

[508] Правда. 1936. 21, 24 августа.

[509] Сталин и Каганович. Переписка. 1931–1936 гг. С. 642.

[510] Правда. 1936. 21 августа.

[511] Бюллетень оппозиции (болыиевиков-ленинцев). 1936. № 52–53. С. 5.

[512] Сталин и Каганович. Переписка. 1931–1936 гг. С. 642.

[513] Реабилитация. Политические процессы 30—50-х годов. М.: Политиздат, 1991. С. 221.

[514] РГАСПИ. Ф. 57. On. 1. Ед. хр. 64. Л. 94; Антология сатиры и юмора XX века. Исаак Бабель. М.: Эксмо, 2005. С. 438.

[515] Якубович Игнатий Моисеевич — сотрудник Наркоминдела СССР, в 1936–1937 гг. — полпред в Норвегии.

[516] Serge У, Sedova-Trotsky N. The Life and Death of Leon Trotsky. P. 208.

[517] Находясь в Мексике, Троцкий подготовил показания о своем пребывании в Норвегии и обстоятельствах отъезда из этой страны для комиссии, которая расследовала предъявленные Троцкому на московских процессах обвинения. Эго свидетельское показание — единственный достоверный источник того, что происходило в норвежском суде.

[518] Троцкий Л. Дневники и письма. С. 163.

[519] Суд приговорил вломившихся в дом Троцкого правых экстремистов, сторонников Видкуна Квислинга, который всего через несколько лет стал гитлеровским наместником в Норвегии, к незначительным штрафам.

[520] РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Ед. хр. 749. Л. 21.

[521] Сталин и Каганович. Переписка. 1931–1936 гг. С. 650.

[522] Сталин и Каганович. Переписка. 1931–1936 гг. С. 653.

[523] Там же. С. 667.

[524] Там же. С. 159.

[525] В 1946–1953 гг. Ли был генеральным секретарем ООН.

[526] Троцкий Л. Дневники и письма. С. 149, 158.

[527] Там же. С. 158.

[528] Архив Троцкого. Фонд 13.1. Т-3976.

[529] Выражение из письма Льва Седова отцу (Архив Троцкого. Фонд 13.1. Т-4870).

[530] Эстрина или Эстрин (девичья фамилия Гинзберг) Лилия Яковлевна (1898–1981) — член Социал-демократической партии с 1914 г., меньшевик. В 1923 г. эмигрировала в Германию, где вышла замуж за меньшевика С.Э. Эстрина. В 1933 г. переехала в Париж. Работала секретарем Б.И. Николаевского в Парижском филиале Международного института социальной истории. Затем круто изменила взгляды, стала сторонницей Троцкого и сотрудницей редакции «Бюллетеня оппозиции (большевиков-ленинцев)». В 1940 г. эмигрировала в США, где после развода с Эстриным вышла замуж за известного историка и политолога Д. Далина. Возвратившись к меньшевистским позициям, участвовала в работе по изучению истории социал-демократического движения в России под руководством Николаевского и американского историка Л. Хейм-сона.

[531] Kronenbitter R.T. Leon Trotsky. Dupe of the NKVD. Опубликовано в Интернете. Работа автора была написана как аналитическая записка для ЦРУ, носила гриф «Секретно», была рассекречена в 1996 г.

[532] Dallin D. Economics of Slave Labor. Chicago: H. Regnery Co, 1949; Idem. New Soviet Empire. New Haven: Yale University Press, 1951; Idem. Changing World of Soviet Russia. New Haven: Yale University Press, 1956; Idem. Soviet Foreign Policy after Stalin. Philadelphia: Lippincott, 1961 \ Долин Д. Шпионаж по-советски: Объекты и агенты советской разведки. М.: Центрполиграф, 2001.

[533] Зборовский Марк Григорьевич (1908–1990) — советский разведчик. Родился в России (Умань). В 1921 г. переехал в Польшу. С 1926 г. — коммунист. С 1933 г. сотрудничал с советскими разведорганами. С 1935 г. жил во Франции. В декабре 1941 г. эмигрировал в США, где продолжал шпионскую работу в пользу СССР. Получив образование в области антропологии, опубликовал ряд работ и пользовался авторитетом в кругах специалистов. Разоблаченный в 50-х гг. в США как советский агент, он был предан суду и приговорен к пяти, а после пересмотра приговора — к трем годам заключения. Был освобожден досрочно и работал в различных учреждениях США антропологом.

[534] 17-страничная стенограмма показаний Орлова о Зборовском была опубликована в США только в 1962 г., после принятия министерством юстиции решения о возбуждении очередного уголовного дела против советского агента Зборовского, который неоднократно был под следствием американских органов правосудия, но каждый раз ухитрялся выходить сухим из воды и в общей сложности отсидел за шпионаж в пользу СССР чисто символическое время.