У этой женщины есть муж? Приятель? Дети? Родители есть?
– Ты упустил свой шанс, – сказал Филипп. Он бежал в переулок, расстегивая штаны.
Я бросился к нему, но голова моя кружилась, меня тошнило, и я привалился к стене.
– Не смей!
Он посмотрел мне в глаза:
– Ты знал правила игры.
Он схватился спереди за ее брюки, рванул и оторвал лоскут.
Остальные террористы смеялись. Женщина жалобно хныкала, отчаянно пытаясь не дать стянуть с себя брюки, защищая остатки своего поруганного достоинства, но Филипп встал на колени и грубо раздвинул ей ноги. Я услышал звук рвущейся материи. Она кричала, плакала, по ее покрасневшему лицу лились слезы, и была она маленькой перепуганной девочкой, и никем другим. И в глазах ее был ужас – голый, презренный ужас.
– Отпусти ее! – крикнул я.
– Нет.
– Я следующий! – крикнул Стив.
– Нет, я!
Я вышел из переулка, шатаясь. За спиной я слышал их смех и ее крики.
Я не мог с ними драться. Я ничего не мог сделать.
Я вышел и сел на узкий выступ под окном «Баскин-Роббинса». Стекло витрины холодило спину. Я заметил, что руки у меня трясутся. Я все еще слышал ее крики, хотя они были заглушены шумом города, людей, машин. Открылась дверь, и из нее вышел Билл с большим рожком шоколадного мороженого в руках.
– Сделал? – спросил он.
Я покачал головой. Он нахмурился:
– Нет?
– Не смог, – ответил я, борясь с тошнотой.
– А где все?
– Там.
– А! – Он лизнул мороженое и направился к переулку.
Я закрыл глаза, пытаясь слышать только шум машин. Филипп – зло? Все мы – зло? Я не знал. Всю мою жизнь меня учили, что зло банально. Такая теория возникла из-за нацистов и их институционализированного ужаса, и за всю мою жизнь я до тошноты слышал, что зло не бывает талантливым, зрелищным или величественным – только маленьким, обыденным, ординарным.
Мы были маленькие, обыденные, ординарные.
Были ли мы злом?
Филипп считал, что мы – добро, верил, что мы можем делать все, что захотим, и это будет правильно. Нет морального авторитета, перед которым мы в ответе, нет этической системы, которой мы обязаны придерживаться. Мы над всем. Мы сами решаем, что добро, а что зло.
И я решил, что это не добро.
Почему мы не все с этим согласились? Почему у нас разные убеждения? Почти во всем остальном мы думали и чувствовали заодно. Но в этот момент я был так же чужд моим собратьям Незаметным, как и нормальным людям.
Филипп говорил, что я вор еще цепляюсь за мораль и условности общества, которое оставил позади.
Может, он и был прав.