— Виолета не знала, что у тебя такой длинный рабочий день.
— Сегодня было очень много работы.
— Виолета жаловалась, что печатает за высоким столом и устает.
— У нее в конторе нет и половины той работы, что у меня.
— Глаза себе намазала, как цыганка. Наверное, пошла на свидание к этому мужчине.
— Если он женатый, то должен ужинать дома в такое время.
— Значит, к другому пошла.
— Что же ей, по-твоему, делать? Домой идти и на отца смотреть?
— Я иногда думаю: встали бы матери из могил.
— Сначала надо подмести, потом пройтись тряпкой, тогда пол будет чистый и впитает мастику. Потом обмакиваешь тряпку в мастику и наносишь ровным слоем по всему полу, и тут начинается самое муторное: растираешь суконкой, пока не заблестит.
— Будь ее мать жива, все вышло бы иначе.
— Летом двери во дворик будут открыты, и тогда станет видно, как натертая мозаика блестит и в парадной, и в гостиной, до конца крытого дворика.
— Мита пишет, что не любит наводить порядок в доме, который она снимает, уж очень он старый.
— Хуже, что в Вальехосе все растет с таким трудом.
— Хорошо, когда у тебя большой дом, но ведь чего стоит содержать его в чистоте.
— Бедная Мита так и не смогла пожить здесь.
— Дальше курятника никуда не смей ходить в этом фартуке.
— Пап, накрывай на стол, а то я очень устала.
— Сколько уже из Италии не пишут?
— Вчера было письмо от Миты, и все. Надо бы сфотографировать дом и послать им в Италию.
— Что это Клара в пакете унесла?
— Черствый хлеб на сухари.
— Ты не послала в Италию ни одного снимка с домом? Пошли, они всегда ждут от нас новостей.
— Я им напишу, хоть они и не писали.
— Вот скосят клевер и напишут.
— Мита пишет, что с ужасом ждет начала весны, тогда у них в Вальехосе самый ветер с пылью поднимается.
— Адела, напиши сестре, она всегда ждет писем, вы не знаете, каково жить вдали от родных.
— А что писать?
— Не пиши, что я ходил на улицу в сером фартуке. Скажи, чтобы приезжала скорее, а то нам не терпится поглядеть на малыша.
— И Берто большой привет.