Книга 1. Ракеты и люди: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Таким образом, я удостоился и внимания президента, которого видел впервые.

Гонор был явно доволен, что первый «экспонат» его института понравился знатной гостье. Поднимаемся на второй этаж, замечаю, с каким трудом шагает по ступенькам Вавилов. В кабинете Гонора Вавилов попросил коротко ознакомить с задачами и структурой института и, если мы готовы, в самом общем виде сказать о проблемах, в решении которых Академия могла бы оказать помощь. Правда, добавил он, Академия и сама заинтересована в этих работах, в частности, открываются совершенно новые возможности для исследования космических лучей, верхних слоев атмосферы и различных явлений в ионосфере. Очень важные работы могли бы проводить вместе по изучению прохождения радиоволн через ионосферу, если бы удалось установить соответствующую аппаратуру на ракеты.

Королев очень живо отреагировал на идеи, высказанные Вавиловым. От общих идей он предложил перейти к конкретным предложениям по проведению экспериментов уже осенью этого года. Для этого, заявил Королев, нам необходимы не только пожелания, а описания и чертежи приборов, схемы их подключения и специалисты, с которыми мы могли бы работать над конкретными компоновками.

Моя «домашняя заготовка» содержала предложения по исследованию свойств ионосферы для уменьшения ошибок системы радиоуправления и разработке проблем радиоконтроля траектории полета. Гонор перечислил несколько проблем, связанных с разработкой новых материалов. В целом перечень задач для Академии наук получился весьма объемным. Вавилов внимательно слушал и делал заметки в своем блокноте.

Валерия Алексеевна не вмешивалась в наш разговор с президентом. Но когда разговор начал иссякать, она предложила, чтобы я приехал в МЭИ. Она соберет у себя узкий круг профессуры, которому, если нет возражений, я сделаю сообщение об основных проблемах, после чего можно будет договориться о совместной работе отделов НИИ-88 с кафедрами. Если надо, заключим договора на проведение НИРовских работ силами кафедр. «Но, – добавила она, тут уже сказался опыт администратора, – просто оплата – компенсация расходов – нас не очень интересует. МЭИ заинтересован в создании специализированных лабораторий, а для этого необходима помощь оборудованием и приборами». Здесь Голубцова обвинила промышленность: «Наркомы вывезли все, что только могли, из Германии, а теперь не желают делиться ни с Академией, ни с вузами. Поэтому, если хотите, чтобы наука помогала, будьте добры, помогите ей тоже».

В отличие от мягкой, типичной для интеллигента старой школы, манеры обращения Вавилова Валерия Алексеевна говорила жестко и требовательно: «Хотите иметь хороших молодых специалистов, хотите, чтобы наши ученые вам помогали, хотите, чтобы мы на кафедрах вели для вас серьезные работы, – помогайте делом, а не маниловскими пожеланиями». Голубцова сочла нужным сказать об отличии тематики МЭИ от вузов типа Московского авиационного, МВТУ имени Баумана, Военно-механического и некоторых других. МЭИ был тесно связан с общими народнохозяйственными проблемами. Послевоенное восстановление разрушенной энергетики, электрического транспорта, освоение технологии современного электромашиностроения, электроприборостроения, кабельного производства, электроламповой техники, электроприводов для всего машиностроения – вот какие проблемы определяют профилирование выпускников МЭИ и, соответственно, научные заботы кафедр.

Таков был смысл весьма эмоциональной речи директора МЭИ. Она решила сразу поставить на место «зарвавшихся» в своих непомерных аппетитах ракетчиков. Вероятно, до нас Голубцова уже проводила подобного рода воспитательную работу с атомщиками и другими претендентами на привилегии в послевоенной науке.

Но кончилось все мирно. Было повторно сказано: «Пусть Черток приезжает, он еще не забыл МЭИ, надеюсь, что мы договоримся».

Когда гости уехали, Королев не упустил случая громко, чтобы все поддержали, задать вопрос: «Ну, Борис, признавайся, чем ты отличался, что такой директор до сих пор тебя не забыла?». Теперь об этом можно рассказать. А тогда я отделался коротким ответом, что встречался с Голубцовой во время учебы в МЭИ.

Я стал студентом Московского энергетического института осенью 1934 года. Уже тогда надо было обязательно добавлять «имени В.М. Молотова». Бросать работу на 22-м заводе очень не хотелось, да и заработок был неплохой, а родительских дотаций мне бы не хватило в случае учебы на дневном отделении. Поэтому я поступил на вечернее отделение «без отрыва от производства».

Здесь подобрался поток студентов, уже умудренных производственным и жизненным опытом. Почти все на работе уже продвинулись до должности техника, и учеба в институте обогащала знаниями, которые впитывались не ради успешной сдачи экзаменов очередной сессии, а шли в дело по выбранной специальности.

Специальность для всех была общая: инженер-электрик. Электромеханический факультет, на котором мы пребывали, для первых трех курсов всего потока имел единые программы по всем дисциплинам. Состав вечернего потока оказался очень сильным. Многие мои товарищи впоследствии стали главными инженерами, главными конструкторами, руководителями проектных отделов. Был среди нас даже будущий академик. Нас объединяли не только учебные интересы, но и производственные – собираясь на лекции и семинары с разных предприятий, еще не остывшие после рабочего дня, мы обменивались и своими производственными новостями.

Специализация по узкому профилю должна была начаться с четвертого курса. Наш общий поток разбивался при этом на три группы: электрооборудование промышленных предприятий (ЭПП), авиационное и автотракторное электрооборудование и кабельная техника. Большинство из нас до поступления в институт имели уже производственный стаж 3-5 лет, а по возрасту разброс составлял в среднем 2-3 года.

Для меня самыми трудными оказались конец третьего курса, который пришелся на весну 1937 года, и начало четвертого курса – осень 1937 года. Это был период знаменитых полярных перелетов. На мне лежала ответственность за подготовку электро – и радиооборудования сначала эскадры самолетов ТБ-3; высаживавших экспедицию Папанина на Северный полюс, а затем самолета Н-209, на котором должен был лететь через полюс в США Сигизмунд Леваневский.

Из– за перегрузки на заводе я заработал «академическую» задолженность, не имея возможности весной сдать профессору, члену-корреспонденту Академии наук Кругу последний экзамен по «основам электротехники», будущему академику Трапезникову -первый экзамен по курсу электрических машин и курсовой проект по сопротивлению материалов. Долги перешли на осень. Но в сентябре, когда уже начался учебный год на четвертом курсе и я должен был погасить долги в течение первых двух недель, продолжались работы на самолетах экспедиций поиска Леваневского. Я даже не имел возможности явиться в институт к началу занятий. Была надежда на «палочку-выручалочку» – письмо, которое на бланке Главного управления авиационной промышленности Наркомтяжпрома подписал сам Андрей Николаевич Туполев. В этом письме, адресованном директору института Дудкину, говорилось, что я загружен весьма ответственной работой по подготовке полярных перелетов и поэтому Государственная комиссия по перелетам просит разрешить мне сдачу экзаменов в октябре-ноябре 1937 года.

Появившись впервые на общих лекциях с опозданием на два месяца, я получил набор упреков от друзей по учебе и предупреждение деканата, что мне следует явиться непосредственно к директору для решения своей дальнейшей судьбы.

Друзья по учебе переживали мои неприятности чуть ли не сильнее меня самого. Чувство локтя и взаимовыручка в нашей вечерней студенческой среде были в то время сильно развиты. Самый старший из нашего потока Лев Мачерет, по студенческому прозвищу Бамбула, которое он получил за солидность и полноту, кстати, будущий главный инженер кабельного завода, заявил, что он знает, как меня выручить.

«Бамбула приходит на помощь Бумбе, – объявил Мачерет.– А помогать мне будет Сынок». В отместку за прозвище Бамбула он обзывал меня Бумбой. Сынком мы прозвали самого молодого среди нас, великовозрастных студентов, Гермогена Поспелова, техника Московского электрозавода. Сынок блестяще учился и много лет спустя стал академиком – ученым с мировым именем по проблемам искусственного интеллекта.

На следующей встрече Бамбула и Сынок сказали мне, что я ни в коем случае не должен идти к директору Дудкину: «Иди в партком к Голубцовой, мы ей все объяснили».

Студентка Голубцова появилась впервые на нашем потоке только на третьем курсе. Мы, естественно, вначале удивились, почему женщине, явно старше нашего среднего возраста на пять-шесть лет, потребовалось учиться вместе с такими работягами. Внешне очень сдержанная, всегда скромно, но со строгим вкусом одетая Голубцова с самого начала пользовалась в нашей студенческой среде уважительным вниманием. По нашему студенческому заключению, женщина с такими данными вполне может играть в кино роль директрисы завода, которая разоблачает вредителя – главного инженера. Всезнающая секретарша деканата намекнула, что это сотрудница аппарата ЦК и чтобы мы в ее присутствии не вытворяли никаких глупостей. Но внешне строгая Голубцова не раз вынуждена была обращаться за помощью сокурсников. У нас установились хорошие товарищеские отношения, включая обмен конспектами, шпаргалками, с обычной для студентов взаимовыручкой.

Неожиданно самый информированный в нашей компании Теодор Орлович, по прозвищу Тодя, а в будущем главный конструктор ОКБ кабельной промышленности, под страшным секретом сообщил узкому кругу товарищей, что Голубцова – это девичья фамилия, а на самом деле она Маленкова – жена того самого Маленкова, который… «сами понимаете».

Мы возгордились, что нашу студенческую компанию разделяет такая выдающаяся женщина, но вскоре привыкли к этому, поскольку она вела себя с нами на равных, вечером после занятий уезжала на общественном транспорте и оценки ей ставили вполне объективные. Мы решили, что надо радоваться, что у известного всей стране товарища Маленкова хорошая жена, которая в ближайшие три года станет хорошим инженером-электриком.

Теперь оказалось, что пока я трудился на поприще трансполярных перелетов и спасательных экспедиций, в институте выбрали новый состав партийного комитета и секретарем стала студентка нашего потока Голубцова. В те годы секретарь парткома высшего учебного заведения мог обладать властью не меньше директора. Во всяком случае, исключить из института члена партии без согласия парткома было невозможно. И, наоборот, партком мог потребовать исключения неугодного студента за какие-либо политические грехи. В этом случае директор не сопротивлялся.

Следуя совету Бамбулы и Сынка, я пошел к новому секретарю парткома.

Голубцова не стала читать мне нравоучений, а просто спросила, в какой срок я способен погасить задолженность. И тут я вместо простого ответа протянул ей письмо, подписанное Туполевым.

Теперь, вспоминая этот эпизод, думаю, что тогда хотел придать своей персоне большую весомость. Пусть новый секретарь парткома убедится, что я не какой-то там ленивый студент. Сам Туполев за меня хлопочет!

Но эффект оказался неожиданным. Доброжелательная улыбка исчезла. Голубцова нахмурилась, подошла к стоявшему в углу сейфу, положила туда письмо, как секретный документ, заперла сейф. Обернувшись ко мне, тихо сказала:

– О Туполеве забудь. Он арестован. О письме не вздумай никому рассказывать. А если до декабря не сдашь экзамены, то пеняй на себя.

После такого предупреждения я несколько дней подряд удирал с работы в уютную читальню Парка культуры и отдыха. До ноября мои долги были погашены. На заводе я получил выговор за задержку выпуска очередной документации.

Вскоре слухи о врагах народа в авиационной промышленности и заговоре, который возглавлял сам Туполев, получили широкое распространение. Товарищи в институте напрямую спрашивали: