Осенние ночи в окрестностях Бухары бывают иногда холодными. Особенно холодно на открытой равнине у моста Мехтар Косыма. От реки Зеравшан дул резкий ветер, заставляя дрожать легко одетых людей. На четыре-пять верст кругом не было ни деревца, ни кишлака, ни какого-нибудь жилья. Лишь около моста стояло несколько караван-сараев, лавки и два или три глинобитных двора, в которых тоже не было деревьев.
За мостом, слева у дороги, ведущей в Гиждуван, в низине у берега лежали люди, вооруженные винтовками и револьверами, все они дрожали от холода.
— Наим, а Наим! — сказал один из них. — Эта стужа от реки или воздух холодный?
Наим ничего не ответил и взглянул на дорогу. По ту сторону моста едва можно было различить темные тени домов и лавок, но ни на мосту, ни в степи не видно было никого. Ни звука не было слышно, только плеск воды внизу, в реке.
— Наим, а Наим Перец! — опять сказал тот же человек. — Что ты ничем о не говоришь?
— А что говорить?
— Ты тоже дрожишь, как я?
— Нет!
— Почему же я дрожу страха! Другие захихикали.
— Что вы смеетесь? — сказал первый. — А разве вам не страшно? Слил Акрам, заткнись! — сказал угрожающе Наим. — А не то… что сделаешь?
— Пойду к Махсуму, он тебя накажет.
— Твой Махсум лежит себе и нежится в теплом караван-сарае, а мы вот должны караулить дорогу! И меня же хотят наказать!
Даже нельзя между собой поговорить!
— Если хочешь болтать, так давай потише, проклятый, — сказал Наим. — Какой же ты разбойник, если не боишься, что добыча ускользнет?
— Я не разбойник, я охочусь за разбойником!
— Да неужели? — сказал кто-то насмешливо, и все засмеялись.
— Чего смеетесь? Разве не так? Говори, Наим Кого мы караулим на дороге? Разве Махсум не сказал, что какой-то басмач увез девушку с матерью и должен здесь проехать, а мы должны выручить пленниц?
— Правильно, — сказал Наим и улыбнулся, но в темноте никто не увидел этой улыбки.
— Постой, но ведь басмач, конечно, не один же будет? Если их будет много и начнут стрелять, что нам делать?
— Не мужчина тот, кто не сумеет убежать, — сказал кто-то.
— Мы тоже начнем палить? — спросил другой.
— Не беспокойся, — сказал Наим. — Едут только трое.
Долго сидели они и ждали, но никто не появлялся на дороге. Наконец на востоке уже посветлело. Тогда Наим встал, потянулся, расправляя затекшие руки и ноги, и сказал:
— Сидите и разговаривайте, чтоб не заснуть. Я схожу узнаю у Мах-сума.
Наим внимательно осмотрелся, вышел на дорогу и пошел через мост. Стало еще холоднее, ветер свистел на мосту. На темном фоне неба низенькие строения за рекой казались Наиму обломками горы; черные, как сурьма, они преграждали путь.
За мостом, по обе его стороны, были две чайханы с навесами, с суфой и деревянными кроватями, за чайханами слева и справа — лавки галантерейщиков и бакалейщиков, а за ними — крытые въезды и караван-сарай. Посредине, таким образом, получалась широкая улица, по которой должен был проехать всякий, кто направлялся из Бухары в Гиждуван. Наим Перец дошел до конца моста, когда во дворе чайханы закричал петух, и сейчас же чей-то грубый голос спросил:
— Кто там! Ака Наим, это вы?
— Да, Шербай. Не спишь? — сказал, немного пройдя вперед, Наим. Из-за стены показался мужчина с винтовкой в руке.
— Не сплю… В такой холод не уснешь!
Это был плечистый, длинный, нескладный человек в барашковой бухарской шапке, в черной куртке и шароварах, в сапогах. Большая черная борода закрывала все лицо, и оно казалось тоже черным. Из этой черноты сверкали кошачьи глаза.