Арбакеш рассказал обо всем и добавил:
— Когда басмачи свалили Карима, с той стороны моста прискакали верховые. Басмачи побежали, верховые поскакали за ними вниз к реке. Я сильно ушибся, свалившись с арбы, не сразу пришел в себя. А когда поднял голову — ни лошади, ни арбы не видно было. Тогда я пополз к нему, поднял его и вот…
Тут Карим зашевелился и застонал. Командир сказал что-то одному из красноармейцев. Тот сошел с лошади, с помощью Асо осторожно снял халат и куртку с Карима, достал из походного мешка медикаменты, промыл раненому плечо, наложил пластырь, туго перевязал и поднес к носу Карима что-то, от чего тот чихнул, открыл глаза. Первое слово, которое он произнес, было имя Ойши.
Асо по приказу командира поднял Карима, посадил в седло своего коня, а сам сел позади, крепко держа раненого. Арбакеша тоже посадили на лошадь позади другого красноармейца, и отряд поехал к мосту Мехтар Косыма.
Теперь на базарчике возле моста лавки и чайханы были открыты, ворота караван-сарая распахнуты. Армейцы сошли с коней и уселись на кровати под навесом чайханы. Карима осторожно внесли внутрь и дали ему выпить воды.
Сколько ни расспрашивал командир, как ни старался Асо что-то узнать, они ничего не поняли из слов чайханщика и лавочника. Говорили, что басмачи еще с ночи засели за мостом, а утром началась стрельба: потом прискакали люди Асада Махсума и прогнали басмачей, а больше ничего никто не знал.
— Куда же делась арба с двумя женщинами?
— Мы никакой арбы не видели…
Командир понял, что от этих людей толку не добьешься. Он записал имена тех, с кем говорил, и приказал, чтобы они не отлучались никуда, пока не приедет специальная комиссия и не расследует дело.
В городе Карима отвезли в больницу. Асо, отпросившись у командира, пошел к Хайдаркулу и рассказал ему все, что знал о случившемся.
— А куда же делась арба с Ойшой и ее матерью? — спросил обеспокоенный Хайдаркул.
— Не знаем, — сказал Асо. — Я думаю, что сведения об этом вам может сообщить Асад Махсум.
Сперва надо навестить Карима, — сказал Хайдаркул.
Ласковое солнце, которое освещало своими лучами в то утро путь Карима, а потом стало свидетелем непонятного происшествия, к вечеру закрылось облаками и печально возвращалось в свою ночную келью. Резкий ветер бросал в лицо людям пыль с неметеных улиц. Какая-то тяжелая темная пелена обволокла Хайдаркула. Больница у ворот Шейха Джалола, превращенная теперь в военный госпиталь, тоже наводила печаль.
Они вошли к начальнику госпиталя и попросили разрешения навестить Карима. Начальник сказал, что после тяжелой операции раненого тревожить нельзя. Но Хайдаркул объяснил, кто он такой, и его вынуждены были пропустить.
Карим не спал. Лицо его порозовело, и глаза смотрели живо.
— Лежи спокойно, — сказал Хайдаркул, увидев, что тот шевельнулся. — Не двигайся! Доктор разрешил нам войти с условием, что мы не станем тебя беспокоить. Ты поправишься… Рана оказалась неопасной. Ты просто ослабел от потери крови. Доктор говорит, что за десять — пятнадцать дней ты встанешь. Не волнуйся. По словам Асо, басмачей разогнали люди Асада Махсума.
— Ойша? — спросил слабым голосом Карим.
— Ойша жива и здорова, — сказал Хайдаркул, хотя и не знал ничего Ойша в Гиждуване ждет тебя…
Карим взглянул недоверчиво и покачал головой.
— Я сейчас пойду к Асаду Махсуму, — сказал, вставая, Хайдаркул, — узнаю все подробно и потом навещу тебя… Пока не волнуйся! Я…
— Нет, сказал Карим, беспокойно оглядываясь. Нет, не ходите к нему… Асад Махсум сам… стрелял… в меня… Сам! Все это его работа… Асада!
Карим умолк, закрыл глаза.
Хайдаркул вновь опустился на стул и смотрел на Карима.
— Что говоришь, Карим? — сказал Асо Неужели сам Асад? Карим кивнул.
«Арбакеш подозревал не зря!» — подумал Хайдаркул и спросил Карима:
— А басмачи? Ты видел их?
— Басмачей не было — сказал Карим и, передохнув, добавил — Все люди Асада!
В это время к больному вошел врач и попросил гостей покинуть больного.
Хайдаркул, позабыв про усталость и голод, направился прямо в ЧК. Асо распрощался с ним на углу и пошел домой, после трехдневной разлуки он соскучился уже по своей Фирузе.