Меня тянуло к нему с неодолимой силой, рождаемой сплавом воображения с физическим стремлением почувствовать в своих руках краски. Такое состояние овладевало мною всякий раз, когда возникший замысел казался достойным осуществления: таинственное, необъяснимое побуждение не давало мне покоя, побуждение, которое можно назвать творческим началом. И неважно, стоил ли результат того, чтобы стремиться к нему, или нет.
В хижине меня ждал мой старый друг мольберт и новые краски, привезенные из Лондона, и мне пришлось сурово напомнить себе, что необходимо сделать еще два телефонных звонка, прежде чем зажигать новую лампу (купленную в магазине для туристов) и готовить к утру холст.
Натянуть ткань на подрамник. Три раза загрунтовать гипсом, чтобы получилась хорошая поверхность, дать грунту высохнуть. Затем положить на него серую краску, смешанную с титановыми белилами. Набросать рабочие эскизы. План. Сон. Мечту.
Я позвонил матери.
Айвэну не стало лучше, но не стало и хуже. Он согласился переговорить с какой-то женщиной или с кем-то еще о спасении пивоваренного завода, но по-прежнему хочет, чтобы я действовал от его имени, пока сам он не соберется с силами.
– Хорошо, – сказал я.
– Больше всего сейчас беспокоит нас Сэртис, – сказала мать.
– Сэртис? А в чем дело?
– Он ведет себя как параноик. Он бесит Пэтси. Впрочем, ее бесит все, что угодно. Я хочу, чтобы ты вернулся сюда, Александр. Ты единственный, кто никого не запугивает и не третирует.
– А Пэтси разве третирует и запугивает Айвэна?
– Да, ужасно, но он не может этого понять – или не хочет. Он сказал Оливеру Грантчестеру, что намерен сделать приписку к своему завещанию, а Оливер, кажется, сообщил об этом Пэтси, и та теперь настаивает, что должна знать содержание этой приписки, но Айвэн и мне ничего не говорит. Ах, дорогой мой, как все это тяжело для Айвэна! Пэтси, в сущности, живет здесь, она то и дело вертится возле Айвэна.
– А Сэртис? Почему ты назвала его параноиком?
– Он утверждает, что его повсюду преследует какой-то бритоголовый субъект. – Что? – спросил я севшим от удивления и неожиданности голосом.
– Я знаю, это чушь и бред. Никто больше, кроме Сэртиса, не видел этого бритоголового. Сэртис говорит, что бритоголовый исчезает, когда он, то есть Сэртис, оказывается в окружении других людей. Пэтси очень зла на него. Я так хочу, чтобы они не торчали все время в нашем доме. Айвэну нужны покой и тишина. Возвращайся, Александр, прошу тебя.
Голос матери звучал непривычно, так много мольбы было в нем. Слишком многие люди хотят слишком многого. Я понимал, что им нужен кто-то, чтобы решать их проблемы, – проблемы Айвэна, моей матери, Тобиаса, Маргарет, даже моего дяди Роберта, – но я не чувствовал в себе достаточно сил, чтобы делиться ими со всеми этими людьми.
Я хотел заниматься живописью.
– Я скоро вернусь, – сказал я матери.
– Когда?
О небо, подумал я и промямлил:
– В среду ночью. Потом я позвонил Джеду.
– В замке страшный переполох, – сказал Джед.
– Из-за чего?
– Энди, юный внук Роберта, удрал с «Золотым кубком короля Альфреда».
ГЛАВА 7
Я не удержался от смеха.
– Да, разумеется, – сказал Джед. – Я так и думал, что это очень смешно.
– Но как все это случилось?
Оказалось, что вскоре после возвращения Роберта и его гостей в замок на шотландский вечерний чай с горячими лепешками и кое-чем покрепче неожиданно, без предупреждения, явилась с новым визитом Зоя Ланг и привезла с собой эксперта по драгоценным камням. Ей не давала покоя мысль, объяснила доктор Ланг, что данная ею оценка кубка короля Альфреда была неполной.
Роберт, доктор Ланг, ювелир и гости все вместе вошли в столовую, так сказать, в поисках истины.
Из буфета извлекли картонную коробку и вынули из нее копии томов Диккенса, потом черную кожаную коробочку, раскрыли ее и... ничего не увидели внутри, на белой атласной подкладке.