Том 1: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

«Социализм был евангелием его юности; он разделял надежды этого движения и его сомнения, участвовал в его острых внутренних раздорах», — рассказывает автор об этом новом своем воплощении, мистере Барнстейпле.

Потом мистер Барнстейпл пережил период разочарования. Ему, наглядевшемуся на жестокость и несправедливость, царящие в мире, казалось, что человек по природе жесток и жаден, что его надо держать в крепких тисках, дабы обуздать его животные страсти. Развивается ли мир? Меняется ли человек?

«Но теперь он видел ясно, что феникс резолюции сгорает и испепеляется только для того, чтобы возродиться снова».

Мы сейчас можем только посмеяться над оговорками, которыми Уэллс сопровождает эти свои совершенно верные мысли. В утопии «Люди как боги» он по-прежнему, как в «России во мгле», написанной за какие-нибудь два с лишним года до этого, продолжает «воевать с марксизмом». Ему кажется, что коммунизм показал себя как колоссальная разрушительная, но никак не созидательная сила, что нельзя создать людское братство «при помощи ненависти», что коммунисты не понимают значения воспитания человека. Не стоит опровергать в этом Уэллса — он это сделал сам. Не кто иной, как Уэллс, этот проповедник воспитания, одного только воспитания, ничего более, кроме воспитания, одобрил в «России во мгле» революционный террор, направленный против белогвардейцев и мародеров, и он же предупреждал в последнем своем романе, «Необходима осторожность», что в революции воспитанием не обойдешься — активных реакционеров придется расстреливать. И опять же не кто иной, как Уэллс, признал впоследствии достижения советского народа и объяснил наши победы в войне против фашизма тем, что новый общественный строй создал нового человека. Оговорки Уэллса не стоят опровержения. Важнее, повторяем, другое — его слова о великой революции, которая приближается неуклонно и неотвратимо.

Мистеру Барнстейплу удалось увидеть ее плоды. Он попадает в прекрасную страну, где живут красивые, здоровые люди, добрые, веселые, по-товарищески относящиеся друг к другу, не знающие нужды. Как непохоже это на картины, которые рисовал сам Уэллс на заре своего творчества, повествуя о будущем человека в капиталистическом обществе! Морлоки и элои, страшные головоногие марсиане, лунные жители, подобные насекомым… О всех этих химерических существах теперь нет ни слова. Люди, подлинные люди, каких еще не знал мир, населяют уэллсовскую утопию. В условиях высокоразвитого справедливого общества, говорит Уэллс, умственный рост человека будет сопровождаться его духовным ростом. Человек будущего будет обладать сильной тренированной волей, острым умом, тонкими чувствами, сильным, красивым телом. Ему потребуются все отпущенные ему природой возможности.

Подобного рода утопия была особенно знаменательна для Англии — страны, где мысль о промышленной революции воскрешала в памяти жестокие страдания народных масс, закопченные города, застроенные мрачными фабричными казармами и заселенные низкорослыми, угрюмыми людьми, выросшими без глотка свежего воздуха, без малейшего представления о том, как может быть прекрасна природа, какую красоту способны создавать человеческие руки. Эта унылая, безрадостная фабричная Англия, описанная Диккенсом в «Тяжелых временах», вызывала страх и протест. И разве во времена Уэллса она ушла в прошлое? Вот почему в мечтах о прекрасном будущем Англия неизменно рисовалась страной, где люди вернулись на лоно природы, снова стали веселыми, красивыми, обрели утерянное чувство прекрасного, сами творят его в процессе труда. Такую утопию задолго до Уэллса, в 1890 году, создал Уильям Моррис. Семнадцать лет спустя об этой мечте Морриса заговорил в своей утопии «Страна чудес» другой видный деятель рабочего движения, Роберт Блечфорд. Уэллс в своей книге «Люди как боги», казалось, всего только шел по их стопам. Но это так только на первый взгляд.

Его мечта о разлитой в мире красоте, о людях, подчинивших свою жизнь велениям гуманизма и справедливости, об обществе, где не осталось ни следа принуждения и все социальные отношения свелись в конечном счете к человеческим отношениям, совпадает с представлениями Морриса и Блечфорда. Но Уэллс не из тех писателей, которым достаточно создать себе идеал, чтобы воплотить его в своем творчестве. Ему надо еще поверить в его осуществимость. Эту веру Уэллс черпает в тенденциях развития «машинной цивилизации». Той самой «машинной цивилизации», катастрофические последствия которой он изобразил сначала в «Машине времени», а потом в романе «Когда спящий проснется». Той самой, которая настолько пугала Морриса, что он заставил своих утопийцев, использовав машины для накопления материальных благ, впоследствии по возможности от них отказаться, поставить крест на дальнейшем развитии производительных сил, отнести науку к числу допустимых, но не очень одобряемых чудачеств и зажить в потребительском патриархально-ремесленном обществе анархистского толка.

Небо той страны, куда попал мистер Барнстейпл, не заволакивают тучи фабричного дыма — но не потому, что его утопийцы отказались от фабрик. Они просто сумели создать «автоматически действующую цивилизацию», устранив в промышленном производстве то, что вредно человеку и противоречит его природе. Утопийцы любят прилагать свои руки к делу — не только голову, но и руки. Они с удовольствием трудятся на земле. Но опять же не в знак протеста против умственной работы и не потому, что к этому их вынуждает материальная необходимость. Если для них и существует в данном случае какая-то необходимость, то это необходимость всестороннего развития личности, чувство единства с природой.

В этом обществе труд — гарантия всестороннего развития личности, форма осуществления личности и потому не требует принуждения. Совесть заменила законы. Красота пришла на смену убожеству бедности и убожеству роскоши. Потребность в служении человечеству заменила уродство стяжательства. Личность торжествует потому, что она перестала быть самососредоточенной. Человек существует только как часть человечества, снова повторяет Уэллс. Он по природе своей не таков, каким изображали его декаденты, — он такой, каким изображали его великие гуманисты.

Вот он, человеческий и социальный идеал Уэллса-художника. И если он не знал пути к осуществлению этого идеала, если цепко держался всю жизнь за свои реформистские теории и за неимением аргументов, по остроумному замечанию английского писателя Пирсона, «бросался с дубинкой на Маркса», а заодно и на других «инакомыслящих», то, во всяком случае, этот высокий гуманистический идеал общества будущего помогал ему видеть несправедливость и жестокость современного мира, его враждебность человеку и человечеству и яростно ненавидеть тех, кто, по его выражению, «желал увеличить сумму мирового зла».

Последние двадцать лет своей жизни Уэллс посвятил борьбе с фашизмом. Уже в 1927 году первым из английских писателей он выступил с антифашистским романом «Накануне». Это не лучший из романов Уэллса, в нем много теоретической путаницы и политических противоречий, но в этом романе Уэллс сумел понять и высказать главное, что определило собой политическую ситуацию на ближайшие десятилетия. Фашизм, говорил Уэллс, это — проявление паники крупной буржуазии. И он продолжал: «Оголтелая реакция — неизбежный спутник каждой революционной бури. И если говорить о каком бы то ни было дальнейшем прогрессе, то всем прогрессивно мыслящим людям придется бороться, придется организоваться как для обороны, так и для нападения. Это бой за землю и за человека. В такой войне кто может жить спокойно, кто может быть оставлен в покое?.. Силы реакции в настоящее время не более могущественны, но более явны, более активны и воинственны, ибо только теперь они начинают чувствовать всю мощь и опасность революции».

Уэллс задается вопросом: только ли для Италии и Германии характерен фашизм? — и отвечает на него романом «Самовластье мистера Парема», где показывает установление фашистской диктатуры в Англии. Это было своевременное предупреждение: уже через два года после выхода в свет романа Уэллса в Англии создалась первая крупная фашистская организация во главе с Освальдом Мосли, получавшая немалую поддержку от английских монополистов. И еще об одном не устает предупреждать Уэллс. Фашизм — это война, говорит он каждым своим романом.

Осенью 1939 года в Стокгольме должна была состояться встреча членов Пен-клуба — международной писательской организации, председателем которой Уэллс был избран после смерти Голсуорси. Но когда Уэллс прибыл в Стокгольм, он не застал там, за исключением одного-двух человек, участников предполагавшейся конференции: начиналась война. Речь, которую Уэллс должен был произнести перед своими собратьями по перу, он опубликовал в печати. Она называлась «О чести и достоинстве свободного разума».

«„Чумная крыса“ может искусать и погубить человека, — писал Уэллс. — Крысы и раньше распространяли эпидемии и губили миллионы людей. Но человек тем не менее остается человеком, а крыса — крысой.

Страшно и омерзительно, когда огородное чучело, выучившееся говорить трескучие речи, пустой костюм, набитый газетами, набрасывается на человека и убивает его, но это не делает чучело человеком и не отнимает у человека его человеческого достоинства и гордости, если только он не поддался страху».

Уэллс призывал сохранять верность своим убеждениям, чего бы это ни стоило, чем бы это ни грозило — лишениями, опасностями, смертью. Он сам отнюдь не был гарантирован от опасности. Его книги давно уже сжигали в фашистской Германии, а при подготовке операции «Морской лев» — высадки фашистских войск в Англии — его имя было занесено в список англичан, подлежащих немедленному уничтожению. Уэллс мог этим гордиться. Та ненависть, которую он заслужил у фашистов, была оценкой его позиции писателя-гуманиста.

1941 год. Фашистские войска стоят под Москвой. В английской печати все чаще мелькает фраза: «Мы должны быть благодарны русским за отсрочку». Смысл этой вежливой фразы понятен. Операция «Морской лев» была отложена Гитлером «до победы над Россией». В Англии многие верили, что только отложена, и подсчитывали — на сколько. Иначе думал Уэллс. В начале второй мировой войны, до нападения гитлеровской Германии на Советский Союз, он испытывал большие сомнения в победе союзников. В той же речи «О чести и достоинстве свободного разума» он призывал писателей сохранить верность своим идеям не только в испытаниях войны, но и в случае поражения. Вступление Советского Союза в войну было для Уэллса ее переломным моментом, и первое же поражение гитлеровских войск в зимней кампании 1941–1942 года заставило его раз навсегда поверить в победу. Почему остановились, а потом и попятились от Москвы фашистские дивизии? Те, кто «благодарил Советский Союз за отсрочку», теперь большую часть своей благодарности переадресовывали русским морозам. Уэллс увидел другую причину. В России, писал он, немцы впервые столкнулись с народом, освободившимся от буржуазной морали и дерущимся в полном единодушии.

Война еще не перевалила за половину, а Уэллс уже задумывался о том, в каком мире будет жить человечество, прошедшее через испытания военных лет. И здесь его предсказания снова, как те, что он делал в годы, когда только входил в литературу, поражают своей верностью. Нет, на этот раз даже большим — своей определенностью.

«В Центральной Европе нет недостатка в слабоумных кликушах, — пишет он в предвидении немецкого реваншизма. — Мир по-прежнему останется лицом к лицу с охваченной жаждой мести, уже пережившей Гитлера Германией, накапливающей силы в ожидании нового фюрера и новой судороги».

После войны снова придется бороться за мир с тем большей настойчивостью, что средства войны неудержимо растут.

«Почему люди так глупы? — спрашивает себя Уэллс. — Ведь факты говорят за себя. Не было и нет никакого мыслимого предела для размеров воздушного флота и дальности его действия… Точно так же невозможно наметить какой-нибудь предел для действия бомбы, которое опять-таки должно достичь всемирно-разрушительной силы». Человечество, пишет Уэллс, столкнется после войны с возможностью истребления жизни на земле. И, обращаясь к будущим поджигателям войны, он говорит: «При мысли о более счастливых поколениях вами овладевает злобная зависть. Вы с радостью сделаете все от вас зависящее, чтобы уничтожить не только человеческую надежду, но и само человечество. Ваша жажда власти может найти удовлетворение в мысли об этом.

Но тут воля пойдет против воли. Может быть, вы добьетесь своего. Но если вас постигнет неудача и мировая революция одержит верх, ничто не помешает ей совершенно категорически объявить вас безумцами и преступниками…»

Во имя человеческой надежды и человечества всю жизнь боролся Уэллс. Он прошел долгий путь, и ему суждено было увидеть, как самые мрачные его пророчества если и не всегда исполняются, то приобретают пугающую реальность, а туманные символы мировых катастроф материализуются в атомные бомбы и безумцев, дергающих рычаг бомбодержателя. Юношеское честолюбие давно ушло для него в прошлое, и он без всякого удовольствия — с ужасом — убеждался в том, что ему в самом деле был присущ большой дар предвидения. С поздних фотографий Уэллса на нас смотрит обрюзгший, усталый, чуждый всякого тщеславия старик со скорбными, умными глазами. Он охотнее примирился бы с кличкою лжепророка, нежели с той печальной славой провидца, какую принес ему мир, живущий под дамокловым мечом водородной бомбы.

Последние два года жизни Уэллс метался между отчаянием и надеждой. Чем более приближался конец войны, тем яснее он видел, что и последнему его мрачному пророчеству суждено сбыться, что все отчетливей вырисовываются силы — уже не в Германии — в Англии и в Америке, — которые постараются привести человечество к новой войне. «Мне известно, что сейчас исподволь и упорно внушают людям, что следующая война будет войной Англии и Америки против России, — писал он 24 мая 1945 года в газете „Дейли уоркер“, органе Английской компартии. — Вся эта кампания ведется слишком одинаковыми методами, чтобы не быть подготовленной заранее». Надежду он видел в единстве всех левых сил, в победе человеческого разума, в духовном прогрессе. Поэтому он, человек, столько сил потративший на полемику с коммунистами, в том же письме в «Дейли уоркер» заявил, что активно поддерживает коммунистическую партию и в соответствии с этим будет голосовать на ближайших парламентских выборах.

От юношеской атаки на устоявшийся, косный мир, угрожающий самому существованию человечества, к непримиренной скорби за новые поколения, так и не познавшие счастья жить на земле, освобожденной от жестокости, несправедливости и войны, — такой путь духовного развития прошел Герберт Уэллс. Этот странный, непоследовательный, в чем-то ограниченный человек оказался удивительна последователен в главном — в гуманизме. Не в сентиментальной подделке под гуманизм — в подлинном гуманизме, умном, трезвом, чуждом своекорыстной лести людям и полном заботы о них.

Уэллс умер 13 августа 1946 года, оставив после себя более ста книг и сотни отдельных статей, сохранившие для нас его мысли, надежды, сомнения. Многое из того, что он сказал, волнует нас сегодня не меньше, а порой больше, чем его современников. Он рано приобрел всемирную славу, но только поколение, пришедшее после него, увидело в нем великого писателя. Он был не похож на других, как все великие писатели не похожи один на другого. У него были срывы, как были они у многих из тех, кто поднялся к вершинам литературы. Им владело неосуществимое стремление вобрать в себя все, чем живет человечество. Он был великим писателем нашего не завершившегося еще двадцатого века.

Машина времени

I

Изобретатель

Путешественник по Времени (будем называть его так) рассказывал нам невероятные вещи. Его серые глаза искрились и сияли, лицо, обычно бледное, покраснело и оживилось. В камине ярко пылал огонь, и мягкий свет электрических лампочек, ввинченных в серебряные лилии, переливался в наших бокалах. Стулья собственного его изобретения были так удобны, словно ласкались к нам; в комнате царила та блаженная послеобеденная атмосфера, когда мысль, свободная от строгой определенности, легко скользит с предмета на предмет. Вот что он нам сказал, отмечая самое важное движениями тонкого указательного пальца, в то время как мы лениво сидели на стульях, удивляясь его изобретательности и тому, что он серьезно относится к своему новому парадоксу (как мы это называли).

— Прошу вас слушать меня внимательно. Мне придется опровергнуть несколько общепринятых представлений. Например, геометрия, которой вас обучали в школах, построена на недоразумении…