Том 1: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Герберт Уэллс

(1866–1946)

Знакомясь с писателем по критической статье, читатель обычно прежде всего узнает его биографию. Иначе обстоит дело, когда в руки ему попадают только что вышедшие книги его вчера еще неизвестного современника. О человеческом облике писателя на первых порах приходится судить по его произведениям. Именно так судили о молодом Уэллсе — он слишком быстро приобрел всемирную славу.

Русский читатель тоже познакомился с Уэллсом-художником прежде, чем с Уэллсом-человеком. Его произведения начали переводить на русский язык почти сразу после их появления в Англии. «Борьба миров» вышла у нас в том же году, что и на родине писателя, а впоследствии, когда наладились связи Уэллса с русскими литераторами, многие романы Уэллса выходили в России и в Англии почти одновременно. Уже в 1901 году издательство Пантелеева предприняло попытку издать собрание сочинений Уэллса. Правда, по каким-то причинам вышли в свет только самые первые тома, но в 1909 году в петербургском издательстве «Шиповник» было начато и в последующие годы почти доведено до конца относительно полное по тем временам собрание сочинений Уэллса. Это собрание сочинений было первым не только в России, но и во всем мире. Редактировал его известный народоволец, крупный этнограф, языковед и писатель Владимир Германович Тан-Богораз. Он же написал большую вступительную статью.

В двадцатых годах под редакцией писателя Евгения Замятина начало издаваться новое собрание сочинений Уэллса. Закончить его не удалось, многие произведения шли в сокращенных переводах, но круг наших представлений о творчестве Уэллса все же расширился. Третье собрание сочинений — в него вошли только фантастические романы, но зато все, написанные к этому времени, — было издано в 1930 году Под редакцией М. Зенкевича. Предисловие к нему написал А. В. Луначарский. Три собрания сочинений за двадцать лет, не говоря уже о бесчисленных сборниках и отдельных изданиях! Не многие иностранные писатели удостаивались у нас подобного интереса.

В 1909 году Уэллс черпал сведения о России оттуда же, откуда в России черпали сведения о нем, — из книг. «Когда я думаю о России, я представляю себе то, что я читал у Тургенева… — писал он в предисловии к русскому собранию сочинений 1909 года. — Я представляю себе страну, где зимы так долги, а лето знойно и ярко; где тянутся вширь и вдаль пространства небрежно возделанных полей; где деревенские улицы широки и грязны, а деревянные дома раскрашены пестрыми красками, где много мужиков, беззаботных и набожных, веселых и терпеливых, где много икон и бородатых попов, где плохие, пустынные дороги тянутся по бесконечным равнинам и по темным сосновым лесам. Не знаю, может быть, все это и не так; хотел бы я знать, так ли это». Россия 1909 года по Тургеневу? Россия, «где много мужиков, беззаботных и набожных, веселых и терпеливых», после революционной бури 1905 года? Конечно, Уэллс здесь сказал не все, что знал о России. Его письма и статьи той поры полны упоминаний о русских писателях — Льве Толстом, Достоевском, Мережковском, Горьком. С Горьким он был уже знаком — они познакомились в Нью-Йорке в апреле 1906 года, когда озверевшие мещане травили Горького, — и не без гордости называл его своим другом. С Толстым он в том же 1906 году обменялся письмами. И все же, надо думать, в России вернее судили об Уэллсе, чем он представлял себе нашу страну. Его знали как интересного фантаста, как писателя, стремящегося к широчайшему охвату действительности, как человека, задумывающегося над самыми кардинальными проблемами современности. А потом и лично с ним познакомились.

В Россию Уэллс впервые приехал в январе 1914 года. Его тепло встречали, чествовали, «Всероссийское литературное общество» преподнесло ему адрес, который потом лежал на видном месте в его кабинете, где, между прочим, висели русские лубочные картинки, изображавшие Троице-Сергиевскую лавру. Соловецкий монастырь и монашескую трапезу… Уэллс ходил по Невскому, наблюдая оживленную жизнь города, завязывал знакомства, чуть не до утра беседовал и спорил с людьми, набирался впечатлений и примечал мелкие черты быта, которые так умеет ценить писатель.

Его тоже рассматривали и изучали. Не без удивления. «Помню, как тогда его несколько прозаическая наружность меня поразила своим несоответствием с тем представлением, которое естественно создается об авторе стольких замечательных книг, то блещущих фантазией, то изумляющих глубиной мысли, яркими мгновенными вспышками страсти, чередованием сарказма и лиризма, — писал два года спустя В. Д. Набоков, близкий в те годы ко многим передовым русским писателям. — Поневоле ждешь чего-то необыкновенного, — думаешь увидеть человека, которого отличишь среди тысячи. А вместо того — как будто самый заурядный английский сквайр, — не то делец, не то фермер. Но вот стоит ему заговорить со своим типичным акцентом природного лондонца среднего круга — и начинается очарование. Этот человек глубоко индивидуален. В нем нет ничего чужого, заимствованного. Иногда он парадоксален, часто хочется с ним спорить, но никогда его мнения не оставляют вас равнодушными, никогда вы не услышите от него банального общего места. По природе своей, по складу своего таланта он представляет редкую и любопытную смесь идеалиста и скептика, оптимиста и сурового едкого критика. Эти противоречивые черты его духовной сущности выражаются и в книгах его и в разговоре».

Внешность обманчива? Да, пожалуй. Книги и беседы Уэллса могли сказать о нем больше и вернее, чем его внешность заурядного «не то дельца, не то фермера», и все-таки внешность неплохо его характеризовала. Среди контрастов, которыми поражают произведения Уэллса, есть один самый важный. Контраст между обывателем и великолепным мыслителем, фантастом, художником. И обыватель и художник — авторы книг, написанных Уэллсом. Чаще всего писатель изгоняет обывателя, ему ненавистного. Но иногда они дружно усаживаются вместе за письменный стол…

Этот контраст увидели и оценили в Петрограде и Москве шесть лет спустя, когда Уэллс снова приехал в Россию — разоренную, голодную, боровшуюся не на жизнь, а на смерть — и рассказал о своей поездке в знаменитой книге «Россия во мгле». О пребывании Уэллса в России в 1920 году написано много. Еще больше написано о его книге. Но, пожалуй, лучшее из воспоминаний об Уэллсе принадлежит Ольге Берггольц, никогда не встречавшейся с ним, а только видевшей Петроград того же 1920 года.

«Уже много лет спустя, — пишет О. Берггольц в своей автобиографической повести „Дневные звезды“, — я узнала, что примерно в те же годы, когда мы возвращались в Питер, чуть ли не в те же дни на родину мою приезжал известный английский писатель-фантаст Герберт Уэллс, и прочла его книгу об этом путешествии.

Он ехал по той же железной дороге, что и мы, он видел таких же женщин, мужчин и детей, как мы, он видел нас. Но мы жили, а он смотрел. Смотрел, как на сцену, из окна отдельного купе в хорошем вагоне, где ехал со своим сыном, со своим английским кофейным прибором, пледом и консервами, привезенными из Англии. Их сопровождал „приставленный в Петрограде“ матрос, перевитый пулеметной лентой, который зорко следил, чтобы никто не обидел знаменитого гостя, на остановках бегал для него за кипятком, а кипяток набирал в „серебряный чайник с царской монограммой“, настолько „прелестный“, что Уэллс этот чайник запомнил… Английский писатель был ужасно недоволен, что едет не экспрессом, а скорым, и непрерывно сварливо донимал балтийского матроса с серебряным чайником политическими претензиями… „Уста мои разверзлись, — писал он впоследствии, — и я заговорил с моим проводником, как моряк с моряком, и высказал ему все, что думал по поводу русских порядков…“ Писатель упоминает также, что испытывал острое раздражение из-за ответов матроса, который, выслушав „мою длинную едкую речь, весьма почтительно отвечал одной стереотипной, очень знаменательной для современного настроения умов в России фразой: „Видите ли, — говорил он вежливо, — блокада! Блокада четырнадцати держав…““ И автору „Борьбы миров“, описавшему войну людей и марсиан, непонятно было, что вкладывал матрос в эту „стереотипную“ вежливую фразу: „Видите ли, блокада…“ До сих пор думаю, сколько выдержки потребовалось матросу, чтобы не ответить „по-балтийски“ брюзжащему писателю… В те дни даже мы, дети, еще в Угличе пели, что у Колчака „мундир английский“… О, как любит мое детство этого неизвестного, через много лет узнанного матроса, как не прощает ничего знаменитому писателю — сильнее, чем зрелость!»

При этом «Россия во мгле» отнюдь не была антисоветской книжкой. Герберт Уэллс приехал в Советскую Россию не для того, чтобы опорочить ее, а для того, чтобы честно разобраться в происходящем. И во многом он разобрался совершенно правильно. Он писал, что большевики — это единственная партия, которая может управлять Россией, он воздал по заслугам белогвардейцам, назвав их попросту разбойниками, он растолковал миллионам читателей на Западе, получавшим с каждым номером большинства буржуазных газет новую порцию антисоветской клеветы, что отнюдь не большевики виноваты в разрухе и бедствиях населения, а царизм, втянувший Россию в бессмысленную и разорительную войну, белогвардейцы и их западные пособники. Даже его известная фраза о Ленине — «кремлевский мечтатель» — была при всем неверии Уэллса в реальность ленинских планов исполнена восхищения перед силой духа вождя русской революции. Это восхищение Лениным Уэллс пронес через всю жизнь. Оно тем больше укреплялось, чем больше Уэллс с течением времени убеждался в том, что ленинский план преобразования России опирался на верный научный расчет. И все-таки Уэллс поражает в этой книге какой-то удивительной для писателя сосредоточенностью на своих давно устоявшихся представлениях, которые не удалось раскачать даже таким грандиозным событиям. Можно ценить Уэллса за то правдивое и честное, что он сказал в этой книге, можно поражаться его недальновидности в оценке будущего Советской России, но в любом случае нельзя не увидеть всю неприложимость мерки Уэллса к масштабу происходящих событий — историческому и человеческому.

И это тот самый Уэллс, который прославился умением достоверно описать никогда им не виденное, схватить самую суть грандиознейших мировых процессов, осмыслить и объяснить их так, что чем дальше, тем больше мы поражаемся силе его ума.

Что это, случайный срыв? Нет, ни о какой случайности здесь не может быть и речи. Просто в книге о чужой стране, и к тому же стране, переживающей крупнейший в мировой истории социальный переворот, наиболее полно сказались обычные недостатки Уэллса. Недостатки политические, человеческие да и просто писательские. Разве, скажем, в одной лишь «России во мгле» Уэллсу так трудно проникнуть в душу людей и отрешиться от себя? В публицистической книге ему только труднее было преодолеть этот свой недостаток. Люди, знавшие его, неизменно свидетельствовали о подозрительной похожести героев Уэллса на автора и ближайшее его окружение. Путешественник по времени и невидимка Гриффин с их порывистостью, способностью месяцами увлеченно работать, внезапными прозрениями и такими же внезапными вспышками ярости — это сам Уэллс в те годы, когда писались эти книги. Героиня «Истории мистера Полли» — это мать Уэллса, Героиня «Анны-Вероники» — его вторая жена, Эми Кэтрин Уэллс. Ее возлюбленный — опять же сам Уэллс. Иногда Уэллс пробовал оспаривать это сходство. Иногда прямо признавался в автобиографичности тех или иных своих персонажей. В последнем случае спорить с ним не приходится.

Разумеется, все эти бесчисленные Уэллсы не кажутся читателю одним и тем же лицом. Как-никак Уэллс пишет не автобиографию и старается по возможности отстранить от себя героя, наделить его собственной жизнью и характером. И если колоссальная сосредоточенность писателя на самом себе мешала этому, то в другом отношении она же ему помогала.

Когда Уэллс на старости лет взялся за перо мемуариста, он сумел рассказать сам о себе без особых прикрас. Но еще до этого он рассказал о себе во множестве романов. Перед нами раскрылся изменчивый и вместе с тем цельный образ человека, принадлежащего своему времени, своей стране, своему классу и одновременно всему человечеству, ибо настоящая литература, рассказывая правду о своем времени, неизбежно находит новую частицу правды о человеке и человечестве.

Произведения Уэллса написаны человеком со своеобразным кругом жизненных представлений, своими достоинствами и недостатками, человеком, многого вокруг себя попросту не замечавшим. И вместе с тем они написаны великим писателем. Мало кто так ограничен личными своими понятиями, как Уэллс. И мало кто, подобно Уэллсу, умел так возвыситься над собой и перехлестнуть мыслью стандарты эпохи. Уэллс — яркая и многообразная личность. Он очень оригинален и очень типичен. И если его оригинальность бросалась в глаза прежде его типичности, то лишь потому, что ом во многом шел впереди своего времени. Иногда на шаг или на два. Иногда на целую милю.

В его личной судьбе, впрочем, не было ничего особенно оригинального. Во всяком случае, для двадцатого века.

От века к веку в литературу приходило все больше разночинцев. Было время, когда за плечами писателя стояли, как правило, либо знатная родословная и бедность, либо отсутствие родословной и немалое состояние. В таком случае родословную покупали за деньги. В восемнадцатом и девятнадцатом веках количество тех, кто нуждался в этой покупке, заметно возросло, но у писателей как-то отпала охота к таким бессмысленным тратам. В двадцатом веке простолюдины буквально хлынули в литературу. Понятие «хорошей семьи» изменилось. Считалось вполне достаточным, если родители имели какую-либо интеллигентную профессию. Но писатели двадцатого века не могли в большинстве своем похвастаться даже этим. Они приходили, что называется, кто откуда.

В каждой мещанской семье, надо думать, гордятся какими-нибудь родственниками, достигшими многого на жизненном поприще. Семья Уэллса не составляла исключения. Там гордились дедом, старшим садовником лорда Лисли, и другим дедом, который какое-то время, пока не разорился, содержал деревенский трактир. Дети этих почтенных людей не сумели уже так высоко подняться по общественной лестнице. Дочь трактирщика Сара Нил была горничной в старинном поместье Ап Парк, сын старшего садовника, Джозеф Уэллс, — младшим садовником в том же Ап Парке. Во всяком случае, так обстояло дело, когда они познакомились. И если у Сары Нил, с ее истовой религиозностью, почтением к вышестоящим и твердым характером, были еще какие-то надежды на повышение, то у младшего садовника — решительно никаких. Он был веселый, добрый, но не очень работящий парень, увлекавшийся только игрой в крикет.

Впрочем, именно крикет выручил Сару и Джозефа, когда они поженились и приобрели посудную лавку в Бромли, маленьком городке неподалеку от Лондона. Сара Уэллс очень гордилась независимым положением жены лавочника, но одной гордостью не проживешь, а лавка почти не приносила дохода. Тогда-то Джозеф Уэллс и стал профессионалом, начал играть в крикет за деньги. Лавка обеспечивала им респектабельность, крикет — возможность ее поддерживать и не обнищать вконец.

В их тесном и грязном домике, где сияла чистотой только выходившая на улицу витрина, и родился 21 сентября 1866 года Герберт Уэллс. Жизнь городка текла сонно, размеренно. Лениво переговаривались, стоя в дверях своих лавок, обитатели центральной, торговой улицы, где жили в числе прочих Уэллсы. Изредка появлялся покупатель. Его примечали издалека и тотчас начинали гадать, к кому он зайдет. Здесь тоже существовала своя табель о рангах. Аптекарь считался на голову выше всех остальных. За ним шли хозяева галантерейных, посудных и прочих лавок. Потом всякие там бакалейщики и мясники. Торговавших вразнос за людей не считали. И тем более презирали обитателей окраин — тех, у кого не было никакой собственности и чьи дети ходили в бесплатную казенную школу.

Сара Уэллс, конечно, не допускала и мысли о том, чтобы отдать сына в школу, где учились дети простонародья. Его определили в «Коммерческую академию Морли». В этом названии все было обманом, кроме разве последнего слова. Фамилия хозяина, директора и главного учителя действительно была Морли. В школе, правда, учили кое-каким основам коммерции — усерднее всего четырем правилам арифметики, — но называлась она так прежде всего потому, что в ней учились дети «коммерсантов», как предпочитали именовать себя бромлейские лавочники. А слово «академия» было приманкой, чтобы лавочники охотнее отдавали туда своих детей. И Герберт стал усердным учеником «Коммерческой академии», хотя при всем своем усердии он очень мало что там приобрел.

В «Опыте автобиографии» Уэллс с удивительной скрупулезностью прослеживает свою родословную. И делает он это отнюдь не в надежде открыть какого-нибудь знатного или культурного предка. Напротив, он с удовольствием выясняет, что таковых у него не было. С незапамятных времен все Уэллсы и Нилы были слугами, в лучшем случае лавочниками. Они принадлежали к замкнутому классу, у которого были свои традиции, свои обязательные занятия, своя гордость — господские слуги из крупных поместий и бывшие господские слуги, которые прикопили деньжат и вышли в мелкие лавочники. Этот класс просуществовал не одно столетие и был очень сплочен благодаря единству понятий, общим страхам и общим надеждам. Внутри этого класса был свой снобизм, но еще больше он проявлялся по отношению к тем, кто стоял ниже на общественной лестнице.

Уэллс не был чужд ни этого снобизма, ни этой гордости. «Я — мелкий буржуа», — напоминал он при всяком случае. Иной раз это приобретало характер какой-то озлобленной бравады. Однажды к Уэллсу пришел студент, который, то ли из почтения к прославленному писателю, то ли думая, что тот стыдится своего простонародного происхождения, все время обращался к нему «как к джентльмену». На пятый раз разъяренный Уэллс по-купецки запустил в него бутербродом. Бывало и такое… Но чаще Уэллс сам очень умно анализировал свои представления и свой характер выходца из «низшего среднего класса», как в Англии вежливо именуют мещанство. И неизбежно приходил к выводу, что его взгляд на мир прочно обусловлен двумя факторами: происхождением и характером образования.

Уэллс, например, вполне откровенно говорил, что если он «никогда не верил в превосходство низших» (иными словами, рабочего класса), то это, безусловно, связано с внушенным еще в детстве мелкобуржуазным снобизмом. Но ведь в конце концов Уэллс не стал наследником посудной лавки. Он перерос свою семью, перерос и ее понятия. Так что, когда мы говорим о приверженности и верности Уэллса своему «низшему среднему классу», речь идет о чем-то гораздо большем, нежели о неизжитых семейных предрассудках, как бы ни были они типичны и характерны.

Слово «мещанство» не всегда точно характеризует английскую мелкую буржуазию. Слишком заметны ее отличия от мещанства в странах, прошедших иной путь развития. В тех странах, где иногда на протяжении жизни одного поколения по нескольку раз менялся весь уклад жизни, где экономика развивалась ускоренными темпами, мещанское состояние оказывалось для огромного числа семей временным, переходным. Мелкий буржуа либо поднимался к богатству и преуспеянию, либо разорялся я попадал в число пролетариев, либо выходил в интеллигенты. Совершенно так же, как до Французской революции 1789 года основным «поставщиком» интеллигенции было мелкое духовенство, после революции демократическая интеллигенция выходила из мещанства. Все эти процессы, разумеется, были характерны и для Англии, но в очень ослабленном виде. Когда английский драматург и романист Э. Булвер-Литтон захотел изобразить процесс приобщения мещанина к правящим классам, он после недолгого раздумья решил написать свою пьесу «Лионская красавица» все-таки на французском, а не на английском материале. В Анплии, писал он в предисловии, подобные процессы настолько замедленны, что изобразить их в драматическом произведении очень трудно.

В Англии положение мелкого буржуа было устойчивым — наглядный пример тому дает семья Уэллса. Английская средняя буржуазия сформировалась значительно раньше, чем на континенте, и пробиться в ее ряды было не очень просто. С другой стороны, нужда в интеллигенции росла постепенно, гуманитарные профессии пополнялись по традиции за счет дворянства или же духовенства, технические профессии в заметной мере — за счет выходцев из самого старого в мире рабочего класса.

Как известно, психология мелкого буржуа определяется двумя факторами: тем, что он труженик и одновременно — собственник. Этот тип психологии особенно прочно закрепился в Англии в силу того, что родословная английского мещанства так длинна. Он был очень традиционным, этот «низший средний класс», и среди его традиций наряду с самыми отталкивающими были и такие, какими по праву можно было гордиться.