Собрание сочинений. В 9 т. Т. 6. Стальные солдаты. Страницы из жизни Сталина: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

При этом ежели такая свита играет короля, то последний и сам выглядит не лучшим образом.

Пусть Никонов в своем романе в силу каких-то своих человеческих симпатий, на которые, разумеется, как и любой из нас, имеет полное право, с заметной нарочитостью пытается как-то «утеплить» образ Сталина. И снабжает описание последнего бытовыми подробностям, идущими не столько от свидетельств очевидцев, сколько от себя самого, типа: «Хлеб был нарезан крупно, как он (Сталин. — Е. 3.) любил. <…> Булка резалась не вдоль, а поперек, и он всегда с охотой брал верхние половинки». И противопоставляет Сталину царедворцев-соратников, что можно объяснить желанием прозаика как-то развести по разным углам масштабную — с точки зрения всемирной истории — фигуру Иосифа Виссарионовича и тогдашний кремлевский миманс. «От циника-нищего до циника, главы государства, каким был, допустим, Сталин, — уточнит писатель в более позднем «Законе милосердия», — нет никакого расстояния, разница лишь в масштабе».

А может, писателю не хотелось в книге, с работой над которой он спешил, отвлекаться от вопросов, стратегических в отношении того самого кровавого рубежа — пресловутой красной черты: верным ли был исторический выбор? где была та точка бифуркации, откуда надо было повернуть? оправдана ли цена, которую народ заплатил за исторический «прогресс»? Вопросы — а их количество можно множить и множить — из настоящего к прошлому. Ради будущего.

Когда-то один из величайших мыслителей мира Бенедикт Спиноза высказался в том смысле, что на ладони у Бога все времена лежат рядом. Тезис, с которым нельзя не соглашаться, если берешь в руки исторический роман.

Только вот не всегда и не всякое совмещение времен дает осознание бытийных сущностей. Так в посвященном Спинозе и не без доли скандала прозвучавшем в момент своего появления стихотворении известного поэта Юрия Кузнецова философ помещает в банку нескольких пауков (сознательно не указываю их количество, чтобы не уйти в сторону — символика числа была важна для стихотворца, но излишня для нашего разговора):

В контексте этого проведенного героем стихотворения исследовательского эксперимента постоянно ловишь себя на ощущении, что рассмотрение ближнего круга сталинского окружения незаметно сделалось для Николая Никонова наблюдениями за пауками — пусть собраны они не в банке, а в Кремле или на «ближней» Кунцевской даче, это скорее ситуация жука в муравейнике…

А методика таких наблюдений отработана прозаиком на развенчании «безудержно-наглого фанатика-болтуна» Ленина. При этом, согласно избранному Никоновым приему, низвержение с пьедесталов делается с двух позиций: «от автора», то есть глазами человека (обыграем название известной книги) близкого к симоновскому поколению и глазами самого Сталина (не все же смотреть только на него).

Глава первая романа с недвусмысленным названием «Антихрист» начинается с изобличения именно Владимира Ильича: «Этот коренастый, низенький, нескладно бойкий и всегда как-то нелепо ступающий (когда он шел, всегда коротковатые штаны его болтались вправо-влево) человечек с усмешливо-медвежьими, но и тотчас по-медвежьи каменеющими, широко расставленными глазами отличался от всех обычных людей необъяснимо страшной, отталкивающе-притягивающей аурой. Он был намагничен (обратим внимание на это свойство, присущее предметам из металла. — Е. 3.), наполнен ею, никогда никому и не в чем не уступающей, самоуверенной — надо бы страшнее, непонятнее! — магией монстра — нормальное словоопределение тут не находилось: некая биомашина с атомной силой дикого самодовольства, властности и неуживчивости».

Нечто подобное мы уже слышали, пусть и не с таким импульсивным сарказмом. Впрочем, это неудивительно, ведь среди предшественников Николая Никонова явственно проступает Владимир Солоухин, в чьей пафосной документальной книге «При свете дня» (М., 1992) так же, как и никоновский роман, построенной на стыке собственно художества и аналитической публицистики, Ленин выступает примером вредоноснейшей в отношении России злонамеренности.

Николай Никонов, не скрывающий своего резко отрицательного отношения к человечнейшему из людей, не только прямо аттестует вождя мирового пролетариата соответствующим образом: «сын Сатаны — Сатана в обновленном человечьем обличье», но и дает соответствующие описания. Типа такого вот наполненного экспрессивной авторской разрядкой «ужастика»: «Всяк, кто непредвзято видел этого Ильича, бесновато жестикулирующего с трибун, исступленно картавящего перед собравшимися или бегающего (именно бегающего) заведенно-ускоренным шагом по своему кабинету, охватывал морозный страх. Это был не человек, ничего человеческого в нем не было — биоробот, сотворенный страшными силами зла и посланный по Великому Предвещанию на столетнюю муку этой стране и, возможно, всему Божьему миру».

Показательно, что такие же роботы «механическими рядами с механическим щелканьем кованых сапог» пройдут вскоре по всей Европе: «В стальных шлемах солдаты казались механическими, нерассуждающими манекенами» — это еще одни стальные солдаты этого романа, только со стороны Третьего рейха.

А насчет биоробота если вдуматься, то не так уж и страшно: сегодня это такая же фигура речи, как и привычные обыденные упоминания нежити (тех, кто в образе людей, но не люди) из русского фольклора: чертей, домовых, леших, кикимор и т. п. К тому же сегодняшней публике, смотревшей «Звездные войны», «Властелина колец» или другие шедевры массовой культуры, играющей на компьютере, давно понятно, бояться надо не придуманных монстров, а бесовства обычных людей. Особливо лезущих во власть.

Впрочем, схожий (не внешне, конечно, а тем, что у них «вместо сердца пламенный мотор») с Терминатором из голливудских фильмов облик такого Ленина, то есть «нового воплощения Дьявола», вполне укладывается в традиционную, идущую еще от Максима Горького схему изображения героев типа Данко, ставших романтическими героями советского времени.

Они, кстати, металлические не только в заглавии романа, но и в его тексте — в частности, в сталинских оценках, многажды объясняющих, к слову сказать, смысл названия.

Вот Каганович — «жесткий, жестокий, грубый до отвращения». «Это тоже был железный, «стальной» солдат». Вот «железный Фрунзе, уголовник с обличьем не то извозчика, не то городового». Вот «железный Феликс» Дзержинский — «чахоточный палач», «садист-извращенец»; вот «железный», хоть и больной Менжинский. Вот «ЖЕЛЕЗНЫЙ ГЕНРИХ» (так, с прописных, в тексте), он же «плут и пройдоха Генрих Ягода»…

Цитировать подобные характеристики можно было бы до бесконечности, поскольку любое сюжетное взаимодействие внутри системы персонажей сопровождается обычно уничижительными словами от Сталина. Даже там, где нет эпитета, видишь презрительный прищур, с которым вождь взирает, к примеру, на «это-го (! — Е. 3.) Калинина». К тому же и про всесоюзного старосту можно прочитать, что «этот «стальной» любил только улыбчиво и отечески, тряся бородой, вручать ордена». А был «человек очень бессердечный и жестокий».

Варьируются только прилагательные. Железный (прежде всего в значении волевой) переходит в стальной (Каганович «был тоже «железный» стальной солдат имя, под которым Иосиф Джугашвили вошел в историю, все объяснят). Чугунный (еще одна примета жесткости, твердости, неуступчивости) может перерасти в каменный (в смысле непреклонности, остановленности в движении): «каменно застывшие постовые»; партийный псевдоним Льва Борисовича Розенфельда-Каменева; Каменная жопа как прозвище Молотова; ленинские глаза, обладавшие свойством внезапно каменеть.

Даже неизменный для Сталина (по версии Никонова) чай с лимоном, «заваренный так, как он всегда любил: половинка лимона разрезана дольками в длину, все зернышки тщательно выбраны», подается «в тяжелом, литого серебра подстаканнике».

С одной стороны, эти слова символизируют знамение эпохи: «Через каменное и стальное Вижу мощь я родной стороны» (Сергей Есенин). С другой — всякий раз за «зябким» эпитетом чувствуешь страшный холод начавшегося за красной чертой тотального человеческого оледенения. К тому же читатель не может отрешиться от своего привычного ощущения, что перед ним… памятники. Бронзовые, чугунные, гранитные. Навечно застывшие в своем времени, а если и приходящие в будущее, то как «Каменные гости».

Под стать героям и их подруги. Вот «пучеглазая», «нечесаная, с чугунным лицом» супруга Ленина, она же просто «Крупская с чугуным лицом». Вот «самая пронырливая из кремлевских жен» — Молотова.

Есть, правда, персонаж, выбивающийся из этого ряда — образ простой советской девушки Вали Истриной, которую Сталин в романе «совсем отечески потрепал ее по пухлой попке» (с непременным «бантом над крутой, пухлой задницей — без бантика она не была бы Валей-Валечкой. Не она, не его, не…»), однако есть в этом образе некая символика. Ведь Валя, подавальщица блюд на ближней даче, — конфидентка Сталина: «…великим женским чутьем она понимала и разделяла его тяжелую, тяжелейшую муку, ответственность за все, за всю страну и за каждого живущего в ней». И пусть это только авторская декларация, в самом сюжете Валя Истрина воспринимается как сама Россия, склоненная Сталиным к сожительству, а потом и попросту изнасилованная Берией, начальником сталинской охраны Власиком. И даже сосланная на Колыму…

Вынужден повториться, что приведенные характеристики персонажей отражают именно сталинский подход — взгляд на окружающих сквозь призму борьбы за власть, взгляд «желтыми тигриными» глазами тирана.

Только и лично никоновское портретирование своей оценочной незатейливостью мало чем отличается. Вот «исступленно дикая, крикливая», «враждебно отчужденная», «истеричная» Надежда Аллилуева. А также «другие искусницы и блудницы, с гимназической поры несшие позорную славу шлюх и бесстыдниц. Именно такие гимназистки-шлюхи и шли тогда в революционерки».

Или еще более наглядный пример: «Автор помнит, как в детских играх в те годы одному из подростков, невзрачному полупри-дурку (?! — Е. 3.) по имени Ваня, за постоянные его переметы от одного к другим, прилепили кличку Троцкий».

В чем-то подобный подход, с резаньем правды-матки наотмашь, напоминает методы печально знаменитых сталинских «особистов»: идти от преступника (признание, как учил Андрей Януарьевич Вышинский — фундамент правосудия) к преступлению (последнее и надлежит сочинить). Получается, что объявленный негодяем таковым и оказывается.

Оттого-то, может быть, вокруг центрального персонажа сплошь «обалдуи в буденновках…» и «самодовольные хари..» — все «прохвосты., иуды..» Вот где пригодился апробированный в свое время еще в «Весталке» оригинальный никоновский авторский знак двоеточие (..).

Вспоминая слова самого писателя о том, что с помощью нового знака он уходит от «неуместной многозначительности» традиционного многоточия, надо признать, что в выверенном тексте «Весталки» у него, благодаря этому окказиональному знаку, по-особому звучат «обычные» отточия, освобожденные в создаваемом контексте от чрезмерной частоты употребления.

— Узнаю тебя… Эго ты, ты..

— Конечно — я.

— Ну а — семья? Личная жизнь.