Собрание сочинений. В 9 т. Т. 6. Стальные солдаты. Страницы из жизни Сталина: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Почитывая Дюма, Сталин думал о том, как еще раз заставить своих соратников трепетать перед ним! Здесь было мало одной силы. Здесь нужна была хитрость. А что, если притвориться более дряхлым, чем он был, более глупым и доверчивым? Не так ли, кстати, поступал Иван Грозный? Созвать парадный съезд, где после славословий и оваций смиренно заявить об отставке… Великий ход? И опять — ТАК поступал царь Иван. Съезд не примет отставку, съезд снова вручит ему все полномочия, и вот тогда, превратив Политбюро в Президиум партии, увеличив его своим новым большинством, он и ударит по поднявшим голову соратникам. Атам станет видно: кого и куда.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ. СТРАШНАЯ МЕСТЬ

Берия копил ненависть к неподкупному солдафону генерал-лейтенанту Власику. А Николай Сидорович Власик, для благозвучности приказавший всей обслуге-охране именовать себя Николаем Сергеевичем, столь же глубоко и тайно ненавидел Лаврентия Берию. И оба: главный палач и главный охранник — не могли равнодушно смотреть на старшую сестру-хозяйку Валентину Истрину — Валечку, уже пятнадцатый год верно служившую вождю и упорно, спокойно отказывающую хватким и откровенным предложениям Лаврентия Павловича и упрямым (о, тупое мужское самоуправное домогательство! Как часто ты делаешь все-таки женщину покорной, стонущей рабыней) намекам генерала Власика, так или иначе ежедневно общавшегося с пригожей «хозяйкой». Оба претендента боялись Сталина, но оба и лучше всех ведали о любовных успехах-утехах вождя, ведали и знали: давно все идет на убыль. А Валечка теперь имела квартиру в Москве, в Кунцево приезжала на работу и все реже и реже оставалась здесь «с ночевой», хотя прежняя комната здесь была ее по-прежнему.

Нет, Валентина Истрина никогда не была «проституткой», «подстилкой», как именуют в таком случае женщин злые языки, ни в чем не имела никаких выгод, не искала и возможностей изменять тирану-вождю. Прежняя восторженная любовь-обожание, как и все на свете, наверное, ушла, но осталась тревога, забота постоянная о его здоровье, и по-прежнему Валечка старалась, как могла, помогать, как могла, ободрять и, как могла, «соблазнять», ибо теперь это стало уже необходимостью. Умная Валечка знала: мужчина, да еще такой, как Сталин, требует точного до мелочей исполнения всех своих прихотей-склонностей, каких за полтора десятка лет она немало усвоила, и старалась совершенствоваться в этом умении. Это была отменная, редкостная служанка, без ропота определившая свою жизнь и молодость, чтоб не сказать судьбу, как служение и поклонение капризному и, крути не крути, взбалмошному тирану. Может быть, их отношения напоминали тот самый увековеченный в арабском сказочном фольклоре вариант, где жестокий Шахрияр всякий раз щадил Шахразаду за недосказанную сказку. Натянутое сравнение, но что-то в нем, согласитесь, есть.

Сталин же стремительно, неудержимо старел, — бич всех царей и диктаторов, умудрившихся дожить до преклонных лет, — была-нависала неминуемой карой, и ее страшились, ей противились, негодовали, возмущались, применяли все попытки найти омоложение. С этой целью заблаговременно, еще до войны, Сталин распорядился создать институт геронтологии. Его возглавил некто Богомолец, впоследствии лауреат, Герой Труда, академик. Богомолец обещал продлевать жизнь до ста пятидесяти — двухсот лет. Сам он умер в шестьдесят пять, а институт, истратив кучи денег, ничего путного так и не создал.

Разочаровавшись в медицине, боясь врачей и лекарств, Сталин пил травяные настои, молодое вино (сок), сырые яйца, ел лимоны и чеснок, вареную кукурузу, бананы — привозили после войны, считалось, что продлевают жизнь: в Перу-де, Эквадоре ли жил будто индеец двухсотлетнего возраста — и на одной банановой каше.

Старость. Безразличие. Снежная подлая седина. Кто там врет: седина-де красит мужчину. А на самом деле так горька эта подлая жизненная соль-предвестница… И уже Валечка едва удерживалась, чтоб не выдать как-нибудь случаем, когда сухая старческая рука в рыжей крупке еще пыталась ласкать, — не выдать желания отодвинуться. «Не вливают молодое вино в старые мехи…» Азарт Сталина, казалось, несокрушимый еще в недавние военные годы, когда Валечка, измотанная подчас этим ненасытным кавказцем, ходила со счастливым блеском в вишневых глазах, с тем блеском-холодом удовлетворенности, с каким женщины становятся невозможными, недостижимыми для всех домогающихся их и противными этой биологической, скажем так, насыщенной неприступностью, иссякал. И, надеюсь, вы встречались с описанной их сытостью, — что-то общее с неизреченным молчанием каменной скалы.

А дальше пришлось опираться на смутные, зыбкие предания, ибо люди из обслуги Сталина либо давно умерли, исчезли при неизвестных автору обстоятельствах, либо были так законспирированы организацией, в которой они состояли, что, образно говоря, были лишены языка. Молчанием и тайной была окутана вся жизнь Сталина, молчанием и тайной скрывалась его любовь, молчанием и тайной остался его исход. И сведения о конце последней любви его теряются в том же молчании, но роман требует какой-то близкой к сути жизни развязки, и такая развязка, вполне очевидно, была..

До сих пор никто с точностью, близкой к достоверности, не объяснил поступков Сталина после его семидесятилетия, отпразднованного с шизофренической активностью. Что творилось с нормальными людьми в стране, не стоит описывать — возьмите любую пожелтелую газету того времени.

Но после семидесятилетия и XIX, «странного» съезда партии, где Сталин выступил с краткой речью (доклад делал Маленков), полной перетряске подверглось все Политбюро. Оно резко возросло численно, стало называться Президиум, — попал туда, кстати, уже и Л.И. Брежнев (кандидатом). А с сорок девятого, напомнившего по арестам тридцать седьмой, опять начали лететь со своих постов, казалось бы, самые каменные фигуры, близкие к Сталину. Происходило, в сущности, нечто, уже не раз бывавшее в истории, когда тиран вдруг ополчался на ближних и начинал их казнить. «Не будь ни слишком далеко от царя — он станет для тебя бесполезным, ни слишком близко — он погубит тебя», — гласит древняя индийская мудрость.

Летели с постов министры… Почти под домашним арестом оказались «ближние»: Молотов, Ворошилов, Андреев, Буденный, в конце концов был отстранен-арестован Поскребышев (оказался по жене родственником сына Троцкого).

А Валечка Истрина? А Николай Сидорович Власик? Предания говорят, и Валечка исчезла из обслуги. Ее заменила Матрена Петровна Бутузова, уборщица и кастелянша, пожилая женщина, убиравшая комнаты Сталина, а то и приносившая ему завтрак и ужин. Рассказывалось, что Сталин подарил ей свой портрет-фото с дарственной надписью, чего не делал обычно ни для кого.

И в тех же преданиях говорится, что летом 1952 года в городе-лагере Магадан появилась красивая полная молодая медсестра, которая содержалась на каком-то явно особом режиме. Ее никто не смел трогать, превращать в наложницу, как это легко и просто делалось во всех лагерях и зонах. Фамилия медсестры была Завьялова. И еще было известно, что женщина эта все время плакала, исходила слезами, и каждый день приходилось принимать от нее письма, адресованные не кому-нибудь, а «лично товарищу Сталину». Письма такие и от таких заключенных ни вскрывать, ни задерживать было нельзя. Их отправляли в канцелярию Кремля, и судьба их была никому не известна.

Если благообразный и налитый спесью генерал-лейтенант Власик по-прежнему с любовью и тоской взирал на холмистые прелести сестры-хозяйки, то Берия перешел к действиям. Не в его манере было отступать перед облюбованной женщиной, а Сталина он уже словно и не опасался. Было точно известно, что вождь давно не проявляет к Валечке прежнего интереса, ничего не может, страдает одышкой, лечится без конца, а в Политбюро уже готова ему новая оппозиция из старых соратников, и у каждого из них имеются к вождю спрятанные до поры счеты. Люди везде остаются людьми, и страх быть изгнанными может придать им смелость.

Валечка же теперь жила в Москве. У нее была своя хорошая квартира, и Берия решил разом нарушить все связывающие его путы. Однажды под вечер в квартире Валечки раздался долгий, настойчивый звонок, и Берия появился на пороге с букетом роз и грузинской плетенкой, наполненной фруктами, бутылками, шоколадом, конфетами. Был в маршальской форме.

Остолбенелая Валечка, не зная, что сказать, только смотрела расширенными зрачками на человека, привычного ей по застольям у Сталина и столь неожиданного у нее в доме.

— Ну, Валэчка, здравствуй! — густым хрипловатым басом изрек Берия. — Я., прыэхал поздравыт… С дном раздэныя… Вэдь завтра? Нэ так ли? А?

— Да… — пробормотала она. — Но… Ведь., завтра… И… И… И я… Я., не..

— Хочэщь сказат: нэ жьдала? А я… Я нэ гордый… Сам прыэхал… Давно хатэл… А прыэхал — угощай!

Все еще отказываясь понять суть нежданного визита, надеясь, что как-нибудь обойдется, Валечка стала накрывать на стол. А Берия деловито помогал, откупоривал бутылки, резал сыр, колбасу, вообще вел себя привычным хозяином за столом… «Может быть, — думала Валечка, — все это его блажь: посидит, выпьет, поухаживает и уйдет». Робко пригубливала вкусное вино. Была из непьющих… А Берия жадно ел и пил за двоих, дергал очками вверх после каждого стакана, вытирал рог надушенным платком и все победнее, победнее смотрел на перепуганную, смущенную женщину. Да. Любому, любому дала бы она отпор, не побоялась… Но только не этому… «Может, еще уйдет?..» — повторялась мысль.

Но не таков был этот человек. Крепко выпив, он встал из-за стола и подошел к ней, тоже вскочившей, окаменело ждущей. Может быть, Берия обладал тем гипнозом, которым владеет удав, хватающий свои жертвы?

Потом она сидела, склонив голову, растрепанная, растерзанная, боявшаяся проронить слово, а он сидел рядом, гладил ее по плечу и самодовольно, сыто сопел. Наконец сказал:

— Слущяй… Я., может, этого вэчэра… жьдал дэсят лэт. Илы болщэ… Сразу влюбылся в тэбя. В твою красоту… В твою задныцу… Но… Ти сама знаэшь..

Робко посмотрела исподлобья, перевела взгляд на портрет, висевший на противоположной стене. Молодой Сталин смотрел на нее, на них, подняв бровь. Опустила глаза. И Берия тотчас понял:

— Чэго смотрыщь? Он же тэбя бросыл. Он до тэбя издэржялся, пэрэеб вес Болщей театр… Ти нэ знаэщь… сколко у нэго било баб… Я знаю., и тэпэр он ны к черту нэ годэн. И запомны… Нэ он хозяин в страна… Я хозяин! Скоро так будэт… Я. Но пэрэдупрэжьдаю… Пикнэщь… Будэщь… в лагерях… У тэбя вэдь ест сэстра? — И, не дожидаясь ответа: — А у сэстры мужь… был в плэну… Сэйчас в лагере… Поняла?

Она плакала.

— Ладно… Утрыс… Харощяя ты, телка… Часто бэспокоит… нэ буду… Иногда… Я вэд тоже., грузын. Прывыкнэщь… Не бойся и помны: Лаврэнтый Бэрыя на вэтэр слов нэ бросаэт..

И, одевшись, нацепив очки, вдруг быстро ушел. Об его приходе напоминала лишь корзина с фруктами и бутылки на столе, которые Валечка тотчас понесла в ванную, чтобы вылить вино в унитаз.

Черное вино текло, как жидкая кровь.

А через неделю генерал Власик вдруг обнял ее в коридоре, у комнаты, обнял совсем собственно. И на попытки возмутиться произнес: